– Не знаю, – призналась я, прислонившись к его груди. – Что-то внутри изменилось. Стало… не холоднее, но как будто осторожнее. Как будто часть доверчивости ушла навсегда.
Он коснулся моего лица, заглянул в глаза, словно ища следы колдовского воздействия.
– Послушай меня внимательно, – сказал он серьёзно, беря моё лицо в ладони. – Я люблю тебя. Больше жизни. Больше власти. Больше всего на свете. Никогда не говорил о тебе плохо. Никогда не смеялся. Никогда не называл забавой. Ты слышишь меня?
– Слышу, – ответила я, и слёзы потекли сами собой – от облегчения, от остатков страха, от понимания того, как близко была к потере всего. – И я люблю тебя. Несмотря ни на что. Вопреки всему.
Мы обнялись, стоя среди пепла растоптанных трав, среди обломков чужой ненависти. За стенами шатра жизнь стана текла своим чередом – никто не знал, какая драма разыгралась здесь.
Саргата исчезла с закатом, как обещала. Говорили, видели её одинокую фигуру на дороге, ведущей на запад. С тех пор никто её больше не встречал.
И вместе с ней ушла последняя угроза нашему счастью.
По крайней мере, так мне тогда казалось. Я ещё не знала, что судьба готовит испытания пострашнее ревности отвергнутой женщины.
Но в ту ночь, лёжа в объятиях мужа, слушая его спокойное дыхание, я была просто счастлива. Счастлива тем, что мы остались вместе. Что любовь оказалась сильнее ненависти.
Что даже колдовство не смогло разрушить то, что связывало наши сердца.
Он вернулся в шатёр поздно, когда весь стан уже спал, погрузившись в тяжёлую тишину степной ночи. Только отдалённый вой волков нарушал безмолвие, да изредка фыркали лошади в загонах, тревожимые ночными запахами. Звёзды висели низко, словно подвешенные на невидимых нитях серебряные лампады, и полная луна заливала стан холодным, мертвенным светом, превращая простые шатры в таинственные силуэты древних чудовищ.
Я лежала на шкурах – мягких, роскошных, добытых в северных лесах – и чинила разорванный во время битвы плащ. Занятие бессмысленное, почти механическое, но мне нужно было чем-то занять руки, иначе они бы задрожали от воспоминаний о том дыме Саргаты, что всё ещё пульсировал в крови странной тревогой, как отголосок древнего проклятия. Пальцы скользили по ткани, вдевая нить в иглу, протягивая стежок за стежком, но мысли были далеко – в лабиринтах страхов, что разбудила во мне попытка колдовства.
Полог шатра отбросили резко, так что холодный ночной воздух ворвался внутрь, заставив пламя светильников затрепетать испуганными бабочками. Я вздрогнула, роняя иглу, и повернулась к входу.