Первый часовой даже не успел понять, что вообще происходит. Семён с шашкой в руке появился за его спиной как призрак. Сильная рука резко дёрнула голову назад, а шашка рассекла горло, окропляя траву кровью. Второй охранник, услышав шорох, попытался было обернуться, но в этот же момент на его затылок опустился приклад моей винтовки, проламывая кость. Вот только третий оказался опытнее. Он успел крикнуть что-то нечленораздельное, прежде чем пуля пробила голову прямо между бровей.
Не успел ещё труп упасть на землю, как мы ворвались внутрь дома, где нас встретили вспышками выстрелов. Пуля просвистела в сантиметре от головы, вонзившись в деревянный дверной косяк. Семён ответил быстрым выстрелом, но пуля пробила только лишь масляную лампу, полностью погрузив помещение в непроглядную темноту.
Последовала короткая погоня по узкой лестнице. Хлопнула дверь, отрезая нам проход, но мощный удар ногой в область замка заставил дверь треснуть, осыпавшись сотнями мелких щепок.
Пред нами открылась картина того, как у окна стоял Голиков, пальцами сжимая револьвер, а другой ладонью стараясь закрыть серьёзную рану на боку. Сквозь плотно сжатые пальцы сочилась горячая кровь.
Два выстрела грохнули в маленькой комнатке практически одновременно. Голиков, целившийся неточно, паля от бедра, нажал на спуск, и револьверная пуля сбила с моей головы кепку-восьмиклинку, оставив неглубокую рану на голове. Кровь заструилась по голове, заливала волосы, превращая их в корку. Ответный выстрел казака оказался куда результативнее. Уж не знаю, как у этого сына степей так получилось, но стрелял он быстро, совсем не теряя точности. Две пули, одна за другой, влетели в грудь Голикова, попадая в диаметр не больше дикого яблока. Сам противник оседал медленно, отпустив упавший на половицы револьвер. Он схватился за грудь, быстро бледнея и стараясь хоть немного перекрыть появившуюся рану, откуда обильно текла рубиновая жидкость. Она просачивалась между пальцев, текла по одежде и образовывала небольшую лужицу на полу.
Когда противник совсем обессилел и упал на пол, то я наконец вырвался из липких объятий оцепенения от наблюдения за чужой смертью и наконец побежал к мужчине. Пальцы прижались к его холодеющей шее, и ещё несколько секунд мне приходилось концентрироваться, прислушиваясь к своим ощущениям. Чуда не случилось, и пульса не было совсем. Даже малейших ударов сердца заметить не получалось. Да и крови вылилось изрядно, а потому я отпустил тело мужчины, витиевато выругавшись при этом.
Я желал допросить его, но сделать этого, по вполне объективным причинам, сделать было невозможно. Уж не знаю, куда отправилась его душа, но оттуда доставить её для допроса не получится.