Его усадили за стол и привязали верёвками так, что открытым остался только рот, а другими конечностями двинуть было невозможно. Семён в своих силах не стеснялся, он затягивал путы так, что верёвки впивались в кожу, вызывая боль и кровавые подтёки.
Я молча положил на стол перед мужчиной вытащенную из моего тестя пулю и револьвер Лебедева, шесть камор из которого были освобождены от патронов. Сначала мне просто хотелось взяться за оружие и просто прострелить голову революционеру, но я сдерживался, понимая всю важность мероприятия.
Мне не хотелось вспоминать всех методов принуждения, но первым же делом я приказал растопить небольшую печку-буржуйку в конторе, после чего сунул внутрь кочергу, чтобы та как можно сильнее раскалилась. В лице Степана проявился страх, но далеко не готовность отвечать на мои вопросы, которых накопилось достаточно.
Понадобилось не больше тридцати минут жестоких пыток для того, чтобы разговорить одного из организаторов восстания. Под частое хлюпанье собственной крови он разговорился в тот момент, когда в третий раз на пальцы его левой руки опустилась раскалённая кочерга, уже успевшая оставить страшные отметины на груди и торсе. К тому моменту его лицо превратилось в жуткое месиво из синяков и кровоподтёков, а очередной хруст ломаемых костей уже перестал вызывать во мне тот странный клокочущий страх, который до этого селился внутри.
Степан вспомнил вообще всё. Сначала он говорил медленно и несвязно, потом принялся отвечать всё быстрее и быстрее. Он вспомнил о том, как изучали маршруты графа и его помощников, о том, как добывали оружие и готовились к нападению. О том, как проникали в домовую прислугу. Слова лились прерывисто, прижимаясь с нервными взглядами к двери. Казалось, что он просто осмелел, но как только я получил всю нужную мне информацию, то револьвер со стола перекочевал в мою руку, и щелчок взводимого курка прозвучал приговором, а выстрел — ударом судейского молотка.
Зал заседаний губернского суда был наполнен торжественной тишиной. Высокие дубовые панели, портрет государя в золочёной раме, массивный судейский стол — всё здесь дышало незыблемостью императорского закона. На узких скамьях теснились чиновники в мундирах, купцы в дорогих рубахах, представители дворянства. Каждый с любопытством взирал на меня, стоящего перед судейским столом. Окна в этом зале пропускали косые лучи заходящего солнца, а лёгкая пыль висела в воздухе.
Я стоял перед трибуной в безупречно сидящем мундире. За последние сутки, которые были отданы на подготовку суда, мною была продумана стратегия достаточно добротно. Всё же, сидящим за судебным столом граф Орлов был никем иным, как близким родственником губернатора Колосова, продолжавшего быть на моём крючке. Вот и выходило, что я был в относительно сильной позиции, сбить с которой меня будет критически сложно. Мне было ясно, что суд не продлится долго.