А в это время в деревнях, где женщины носили воду в глиняных кувшинах, а старики вспоминали времена, когда реки были полны рыбы, а не болезней, зрело недовольство. Британские законы калечили традиционный уклад: крестьян заставляли сеять индиго вместо риса, ремесленников разоряли фабричными товарами, а тех, кто осмеливался протестовать, вешали или отправляли на каторгу на Андаманские острова.
Но даже под пятой колонизаторов Индия жила — в храмах, где горели масляные лампы, в переулках Варанаси, где брамины читали веды, в мелодиях ситара, звучавших в сумерках, в глазах садху, смотревших сквозь время. Она ждала своего часа, как тигр в зарослях, как муссон, готовый пролиться над иссушённой землёй.
Жара стояла такая, что воздух дрожал над пристанью, как жидкое стекло. Порт Кандала, куда я прибыл на пароходе, кишел людьми — босоногие грузчики с почерневшей от солнца кожей, крикливые торговцы, немногочисленные британские солдаты в светло-зелёной форме с лицами, покрасневшими от вечного пекла южного региона. Запахи, состоявшие из рыбы, специй, гниющего дерева и угольного дыма, смешались в густую, удушливую смесь, к которой ещё приходилось привыкать.
Я вышел в порт и сразу же отошёл в тень склада, поправляя лёгкую полотняную рубаху, уже давно обильно пропитанную моим потом. Миссия у меня была безумной — поднять индийцев на борьбу с британским колониальным режимом. Конечно, сделать мне это было необходимо не в одиночку; было важно отыскать агентов разведки, но до этого ещё нужно было дойти.
Из тени прохода между складами вышла фигура — высокий, загорелый, в потрёпанной рубахе, закатанной по локти. Лицо его скрывала тень широкополой шляпы, но я узнал его по осанке, по привычке стоять чуть боком, будто готовясь к удару.
— Здравствуй, княже, — раздался знакомый хрипловатый голос.
— Семён?
Мужчина сдвинул шляпу, и я увидел его лицо, сильно изменившееся за последние несколько месяцев. Теперь оно будто постарело, обветрилось; появился новый шрам через левую бровь, плохо заживший и покрывшийся маленькими бугорками, но глаза остались всё теми же, источающими упрямство, храбрость и лихость.
— Живёхоньки, — пробормотал казак, и в уголках его губ появилось что-то похожее на улыбку. — А я-то думал…
— Ты как тут вообще оказался⁈ — Казак сразу же оказался в моих крепких объятиях, несмотря на и без того высокую температуру. — Я думал, что тебя на каторгу пошлют или вовсе за преступления вздёрнут.
— Меня и в тюрьме долго держать не стали, — Семён похлопал меня по плечу. — Если вас в казематы Нижегородские сразу отправили, то я не больше суток пленником был. Мне едва ли не сразу предложение сделали: либо по законам судить будут и скорее всего вздёрнут, либо пойти в особенный отдел сюда. Я рассуждать долго и не стал — всяко лучше живым быть, чем в петле дёргаться. Меня-то долго судить не стали бы, как тебя, княже. Либо в петлю сунули и делай что хочешь, либо пулю в затылок пустили — и все дела. Только не сказали мне, что и вас сюда направят.