Этого мгновения хватило. Ремингтон оказался у меня в руке мгновенно.
Я стрелял навскидку, почти не целясь, поэтому дважды — чтобы наверняка.
Первый выстрел пришелся в кисть. Иннокентьевич не успел ни выпустить Лефоше, ни заорать, когда второй угодил туда же.
Клешню его от двух попаданий разворотило в хлам.
Пальцы, кости, кровь — все это разлетелось в стороны, будто по руке ударили кувалдой.
Крик, больше похожий на визг, заполнил комнату. Рочевский стал медленно сползать с кресла на пол, воя и прижимая к груди окровавленный обрубок руки.
Верзила у двери среагировал мгновенно. Рванул ко мне, преодолевая пару шагов одним прыжком. На нем — грубый армяк, подпоясанный ремнем, поверх — короткая овчинная безрукавка. За доли секунды он вытащил из-под полы нож.
Я успел только перевести ствол на него и высадить оставшиеся четыре патрона, так же навскидку: грудь, снова грудь, в живот, а последний уже не разглядел, потому что в дыму оказался. Но остановить такую махину этим было сложно.
Он все равно летел на меня по инерции, словно ему все равно, сколько в нем лишних отверстий.
Вскочить с кресла я не успевал. Спина упиралась в спинку, ноги — под столом, а на меня неслась эта семипудовая туша. Оставалось только вытянуть правую руку навстречу и ждать столкновения.
Пальцы коснулись его колена — и в тот же миг шкаф переместился в мой сундук-хранилище. Меня тут же накрыло — голова закружилась, как бывало уже не раз. К горлу подкатила тошнота. Я быстро достал фляжку с водой, сделал пару больших глотков. Портить Рочевскому ковер я передумал.
Пустой Ремингтон сменил на револьвер Готлякова и откинулся в кресле, стараясь выровнять дыхание.
Передо мной, прямо на полу, сидел Максим Иннокентьевич Рочевский.
Глаза круглые, ошарашенные, уже не похожие на надменного ученого-аристократа или кем там он себя считал. Передо мной был жалкий, испуганный, ноющий человек. А по запаху, исходившему от него, я понял, что он еще и обмочился. Вероятно, в тот момент, когда его звероподобный мажордом канул в никуда прямо на глазах.
Он прижимал к груди культю и поскуливал сквозь зубы, а я смотрел на это непотребство и прикидывал, что именно мне нужно из него вытянуть.
Я шел в сторону постоялого двора, а где-то за спиной разгорался пожар. Ничего страшного — выгорит только один дом. У соседей — каменный, да и стоит он далеко. А на сквер огонь в феврале перекинуться не должен.
Рочевского я убил не сразу — сперва как следует поспрошал. Привязал к креслу ремнями, что нашел в комоде: туго, по рукам и груди, чтоб не дергался. Культю перетянул тряпкой, чтоб не истек раньше времени.