Я оставил котелок на краю очага, чтоб суп не кипел, а томился. В этот момент меня накрыло видением пляшущей в огне удаган. Не знаю уж, какой эффект имело варево, которое я приготовил. Но Хэнгэки, судя по всему, догадывался.
Когда я пришёл в себя, шаман зачерпнул ложкой, попробовал получившуюся похлёбку. Он долго жмурился, смакуя, и покачивал головой. Потом открыл глаза и посмотрел на меня.
— Хорошо, оленёнок. Ты тоже поешь, тебе ещё двух белых людей по дороге убивать.
Я замер с ложкой у рта.
— Каких белых людей? Откуда ты знаешь?
Хэнгэки усмехнулся, но ничего не ответил. Только махнул рукой, мол, ешь ещё.
— Нет, ты скажи, — настаивал я. — Откуда тебе знать, что будет?
— Духи говорят, — пожал плечами шаман. — Я слушаю. Сам поймёшь, когда их встретишь.
Я хотел ещё спросить, но понял, что это бесполезно. Шаман если решил молчать, его не переубедить. Я поднялся, собираясь уже уходить, но Хэнгэки остановил меня.
— Погоди, оленёнок. Ты про девку свою не спросишь?
Я обернулся.
— Про какую девку?
— Голубоглазая, анкальын, — сказал Хэнгэки, глядя на меня с насмешкой. — Которая не просыпается.
У меня внутри всё похолодело. Откуда он знает про Умку? Я ему про неё не говорил, Дянгу тоже молчал.
— Ты… откуда?
— Твоя третья душа рассказала, — усмехнулся шаман. — Она у тебя болтливая.
— Третья душа? — я покачал головой. — У меня одна душа, шаман. Казаки крещёные, мы в другое верим.
— Э-э, каданэ, — Хэнгэки прищурился, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Вы, белые люди, всё проще делаете. Боитесь потому, как дети. А у людей три души. Три!
Он поднял три скрюченных пальца, потряс ими перед моим лицом.
— Первая душа, это ханя. Самая главная. Она от предков идёт, от самого начала. Когда человек рождается, ханя приходит. Когда умирает — уходит. Ханя всегда одна и та же, из жизни в жизнь. Понял, оленёнок?
Я молчал, но он и не ждал ответа.
— Вторая душа, это ханя умуруни. Как тень, как отражение в воде. Она растёт с человеком, меняется, помнит эту жизнь. Любовь помнит, злость помнит, страх помнит. Это твоя личная душа.
Он загнул второй палец.
— Третья душа, это эгге. Самая маленькая, самая слабая. Может из тела выходить, во сне путешествовать, с духами говорить. Шаманы эгге учат летать. Когда человек умирает, эгге ещё немного с телом остаётся, потом уходит. Если человек сильно любил, сильно горевал, эгге может к другой душе прилепиться, за ней пойти.
Он загнул и третий палец, сжал кулак.
— Ты, оленёнок, когда в это тело вошёл, свою вторую и третью душу с собой принёс. А первая… первая тут уже была. Мальчика этого была… Димитри, правильно? — Хэнгэки переиначил имя парнишки на свой манер. — И ханя та никуда не делась, она всегда одна. Понимаешь?