На Пасху 1911 года эти усилия были вознаграждены находкой головы Горгоны, датированной седьмым веком до н.э. Очевидно, это была часть фронтона храма. Вильгельм, который, вероятно, желал, чтобы его традиционное ошеломляющее влияние распространялось на социалистов и Антанту, принялся слать потоки очень дорогостоящих телеграмм в Археологическое общество в Берлине. «Честно говоря, — писал Бетман, — было куда хуже, если бы он выказывал тот же интерес к Марокко, как к Горгоне. Но Вильгельм решил, что с него хватит Марокко, и больше не желал ничего о нем слышать».
Однако это его желание не исполнилось. После Альхесираса и французы, и немцы прилагали много усилий, чтобы урегулировать свои разногласия в Марокко, хотя общеизвестно, что немцы свяжутся с еще одной Мексикой, а французы нацелились на ликвидацию своей слабости, которая могла ограничить свободу их действий в других местах. В августе 1907 года Вильгельм написал, что желает проявления максимальной сдержанности в дипломатии и прессе, чтобы никак не спровоцировать французов и не заставить их нервничать. После ноябрьского визита в Виндзор он сказал, что марокканский вопрос необходимо урегулировать, не дав французам впечатления, что «мы пытаемся обойтись с французами высокомерно, опираясь на наши улучшившиеся отношения с Англией». В октябре 1908 года он решил, прочитав донесение от консула из Феса, что у Германии нет шансов сохранить позиции в Марокко и что ей следует постараться максимально снизить потери.
«Учитывая боснийскую ситуацию, ужасное марокканское дело следует свернуть как можно быстрее, причем раз и навсегда. Нам ничего другого не остается. Марокко станет французским».
Бюлов заявил, что, если Германия хочет выбраться из этого дела с минимальными потерями, ей следует в первую очередь скрыть от французов свое желание это сделать. В следующем месяце французы арестовали секретаря германского консульства в Касабланке за укрывательство германских дезертиров из Иностранного легиона. Пангерманцы жаждали крови, Лондон решил, что все дело подстроено, чтобы отвлечь внимание от статьи в «Дейли телеграф», и Европа ненадолго оказалась на грани войны. Но Вильгельм был невысокого мнения о дезертирах в принципе (один из них, кстати, оказался австрийцем, другой — швейцарцем, а третий — поляком), и провинившийся дипломат получил выговор за превышение полномочий. После этого фирма «Шнейдер-Крезо» договорилась с Круппом о доступе к марокканской руде, и политическим соглашением, заключенным в феврале 1909 года, Германия признала особое положение Франции в Марокко. Взамен Франция обещала уважать германские экономические интересы. Той же осенью французский министр иностранных дел публично упомянул о примиряющем духе, продемонстрированном немцами. Но когда Вильгельм пожелал ответить, Бетман возразил, указав, что отдельное упоминание о Франции может оскорбить другие страны. Кайзер потерял терпение и топнул ногой: «Советы такого рода мои канцлеры и министерство иностранных дел давали мне в течение двадцати лет, и это закончилось нашей полной изоляцией! Мое марокканское соглашение — это мое личное дело, которое я сделал сам, несмотря на медлительность и робость чиновников, и оно доказало свое значение для обеих стран».