Грей определенно не открыл широкой публике, что Британия, взяв на себя политические обязательства, могла снизить гонку морских вооружений. Причем он не только опасался, что реакция общественности на эту идею будет враждебной. Бетман просил его о секретности из страха такой же враждебной реакции в Германии. Более того, Тирпиц несколькими месяцами ранее не позволил британскому правительству открыть, как далеко зашло британское правительство, выражая свою готовность к переговорам. В таких обстоятельствах практически нет перспективы достигнуть результатов в дальнейших переговорах, и британцы использовали выборы 1910 года как повод для их прекращения.
Май 1910 года Вильгельм встретил в Англии, стоя у могилы своего дяди. Одного из основных проклятий всей его жизни, источника постоянного чувства разочарования, больше не было, но теперь канула и связь с многими воспоминаниями, которым расстояние придало очарование. Многие личности, с которыми было тесно связано его детство и юность, ушли в прошлое — дед, королева, родители, дядя, Бисмарк, Гогенлоэ, Гольштейн, Солсбери. Однако последствия их любви и ненависти, их страхов и амбиций остались. Вильгельмом, судя по всему, владели разные эмоции. «Я твердо уверен, — писал лорд Эшер, — что из всех царственных гостей искренне горевал только этот необычный император». Сам Вильгельм написал Бетману, что «в подобные моменты многое забываешь».
«Мне отвели комнаты моих родителей, в которых я часто играл еще маленьким мальчиком и которые всегда были известны чудесным видом на весь Виндзорский парк. Я был полон самых разных воспоминаний, когда бродил по комнатам, где играл ребенком, жил подростком и юношей, а потом уже в роли правителя пользовался гостеприимством великой королевы и многих замечательных людей, мужчин и женщин, которых больше нет с нами. Они пробудили во мне старое чувство причастности, которое так твердо привязывает меня к этому месту и которые сделали политические события последних лет невыносимыми лично для меня. Я горд называть это место своим вторым домом, быть членом этого королевского дома, поскольку все относились ко мне с большой добротой. Примечательно, что, когда я покидал Виндзорский замок в открытом экипаже, молчаливая печальная толпа, стоявшая перед ним, внезапно оживилась, узнав меня. Слова „это германский император“ становились все громче, и неожиданно кто-то прокричал: „Ура германскому императору!“, троекратное „Ура!“ прокатилось по толпе. Мои глаза наполнились слезами, а ехавший рядом со мной король Дании спросил: „Почему здешние люди так вас любят? Удивительно, что вас принимают с таким явным энтузиазмом, несмотря на глубокое горе из-за кончины нашего дорогого Берти“. Я думаю, это совершенно спонтанную демонстрацию чувств можно считать хорошим знаком».