Но сердце говорит другое. Оно говорит: «Да. Тысячу раз да. Несмотря ни на что. Потому что где-то между его раздражающими ухмылками и редкими моментами уязвимости ты влюбилась в этого невозможного человека».
Смотрю на него, замечая, как он напрягается в ожидании моего ответа. Его тёмные глаза блестят, словно пытаются прочитать каждую тень на моём лице, а лёгкая складка между бровей выдаёт волнение, которое он так старательно скрывает. Он чуть наклоняется вперёд, будто боится упустить это одно моё слово, и в этот момент мне кажется, что его напряжённая решимость способна удержать даже сам воздух между нами.
И я слушаю сердце, плевав на свой здравый рассудок, ныряю в омут с головой.
— Да, — выдыхаю.
Зинаида Львовна делает пометку в документах.
— Объявляю вас мужем и женой, — безэмоционально заключает она. — Можете обменяться кольцами и поцеловать невесту.
Мурад надевает мне на палец простое платиновое кольцо, которое идеально дополняет помолвочное. Внутри меня словно щёлкает тумблер, и всё становится на место.
Мои пальцы дрожат, когда я надеваю Мураду его широкое и массивное кольцо. Оно садится на его палец, как будто всегда там было.
Его руки уверенно ложатся на мою талию, притягивая меня ближе. Поднимаю взгляд, ловя его тёмные глаза, которые будто читают меня насквозь. Расстояние между нашими лицами сокращается до того, что кажется, будто воздух больше не в силах нас разделить.
Он медленно наклоняется, и мир вокруг сужается до этого единственного мгновения — до его лица, приближающегося с невероятной, почти болезненной неторопливостью. Я успеваю заметить, как его ресницы на секунду опускаются, прежде чем его губы накрывают мои.
Поцелуй совсем не такой, каким он был у ювелирного бутика. Там была ярость, собственничество, требование. А сейчас — бережность, от которой перехватывает дыхание сильнее любой страсти. Его губы касаются моих так осторожно, словно я сделана из тончайшего фарфора, который может треснуть от одного неловкого движения.
Приоткрываю губы и подаюсь ближе, чувствуя, как внутри что-то окончательно ломается и уступает место чему-то новому, пугающе настоящему. Его дыхание смешивается с моим, и в груди разливается жар, растекается по венам медленной, сладкой волной.
Ладони Мурада крепче обхватывают мою талию, пальцы впиваются в ткань платья, словно он боится, что я исчезну, растворюсь, если отпустит хотя бы на мгновение. Мои руки сами находят лацканы его пиджака, сжимают дорогую ткань в кулаках, цепляются за него, как за якорь в буре, и я чувствую под пальцами жар его тела, бешеный стук его сердца, который отзывается эхом в моей груди.