— Думаешь? — спрашиваю, поднимая бровь.
Артур соглашается с непоколебимой уверенностью человека, который уже всё просчитал.
— Он вчера спрашивал Камиля, какие лучше делать комплименты жене. Три раза.
Фыркаю. Мурад Хаджиев, альфа-самец и гроза московского бизнеса, спрашивает о комплиментах… Бесценно.
Дверь в комнату открывается шире, и на пороге появляется Мурад.
Он одет в идеально скроенный чёрный костюм, который сидит на нём как вторая кожа. Белоснежная рубашка, расстёгнутая на одну пуговицу, оттеняет смуглую кожу и открывает ложбинку между ключицами. Волосы уложены волосок к волоску, но одна непослушная прядь всё равно падает на лоб, придавая ему немного мальчишеский, дерзкий вид. На лацкане пиджака белоснежный цветок, и он держит в руках небольшой букет из белых пионов, моих любимых.
Откуда он знает, что пионы мои любимые? Я никогда не говорила.
Делает шаг в комнату, его взгляд скользит по мне, и он останавливается. Просто стоит, будто врос в паркет.
Его привычная насмешливая полуулыбка исчезает, словно растаявший снег под первыми лучами весеннего солнца. Напряжённая челюсть. Взгляд, тёмный и глубокий, будто ночное небо на юге, медленно скользит по мне, изучая каждый изгиб. От причёски вниз по линии шеи, задерживается на вырезе платья, где мягкий шёлк подчёркивает изгибы груди, затем спускается к талии, и ниже — к бёдрам, которые ткань обнимает, подчёркивая плавные формы. Потом его глаза возвращаются ко мне.
Этот взгляд, лишённый привычной игры или маски, обжигает своей честностью, первобытностью, мужским восхищением, которое я буквально ощущаю кожей.
Выдерживаю этот взгляд, ощущая, как внутри разгорается огонь триумфа. Вызов принят, Хаджиев. И кажется, ты уже начинаешь проигрывать.
— Я… — он прочищает горло, словно голос ему отказал. Пробует снова. — Я в шоке.
За его спиной появляется голова Магомеда.
— Ну что, братец, забыл все комплименты, которые учил? — выдаёт он достаточно громко, чтобы слышала вся комната.
Мурад, не оборачиваясь, показывает ему кулак. Магомед хихикает и исчезает.
Мурад медленно подходит ко мне, не сводя глаз, и протягивает букет. Его пальцы на мгновение касаются моих, и по руке проносится знакомый электрический разряд. Такой сильный, что я удивляюсь, почему не искрят пионы.
— Ты… ошеломляющая, Марьям, — шепчет он так тихо, что это слышу только я. — Я не знаю, как мне пережить этот день рядом с тобой и не сойти с ума.
Комплимент звучит так искренне, так тепло, что в нём нет и следа искусственной приторности или заготовленных слов. Это что-то настоящее, и от этого становится одновременно радостно и страшно.