Я сижу с закрытыми глазами и пытаюсь медитировать, представляя себя скалой посреди бушующего океана. Бесполезно. Океан в лице тёти Заремы проникает даже в моё подсознание, громко обсуждая по телефону качество закупленных для стола гранатов.
— Что значит «не красные»?! Гранат должен быть красным, как кровь врага! Вези другие! Да, прямо сейчас! Мне всё равно, что магазин ещё закрыт, разбуди хозяина!
Из соседней комнаты доносятся громкие мужские голоса и смех. Приоткрываю один глаз.
— Что там происходит?
Патимат хмыкает, и в её глазах пляшут весёлые искорки.
— Братья Мурада помогают ему собраться. По нашему обычаю жениха тоже готовят. Камиль отвечает за костюм, Магомед — за речь, а Ибрагим… ну, Ибрагим просто мешает.
Ещё один раскат хохота, потом голос Мурада, раздражённый до предела:
— Уберите от меня эту штуку!
— Это папаха! — возмущённо кричит кто-то из братьев. — Дед носил! Прадед носил! Это семейная реликвия!
— Дед жил в горах! Я живу в Москве! Я не надену меховую шапку на свадьбу!
— Неблагодарный! — вопит уже другой голос. — Мы стараемся, традиции соблюдаем, а он! Мама, скажи ему!
— Мама занята невестой! — отзывается Патимат, даже не поворачивая головы. — Сами разбирайтесь!
Грохот. Звук падающего тела. Чей-то вопль: «Он мне на ногу наступил!»
Прыскаю от смеха. Визажист недовольно цыкает, потому что я дёрнула головой и размазала подводку.
— Сидеть! У меня ювелирная работа, а вы дёргаетесь!
— Простите, — виновато бормочу, но губы всё ещё дрожат от сдерживаемого смеха.
Из соседней комнаты доносится голос Камиля, старшего брата:
— Мурад, хватит нервничать. Ты же боксёр. Выходил на ринг против чемпиона страны. А тут всего лишь женитьба.
— На ринге проще, — глухо отвечает Мурад. — Там понятно, кто враг.
— А здесь кто враг? — хохочет Магомед. — Невеста? Так она вроде симпатичная!
— Заткнись.
— О-о-о, братец влюбился! Смотрите, он покраснел!
— Я не покраснел. Здесь жарко.
— Ага, конечно. Камиль, ты видел? Наш ледяной босс, гроза московского ресторанного бизнеса, краснеет как школьник!
Звук удара подушкой. Или чем-то мягким. Надеюсь, не папахой.
Патимат качает головой с притворным неодобрением, но я вижу, как дрожат уголки её губ.
— Мальчики, — вздыхает она. — Сорок лет, тридцать восемь, тридцать шесть и тридцать пять, а ведут себя как в детском саду.
— Это называется братская любовь, — отзывается тётя Зарема, не отрываясь от камеры в телефоне. — Нет, не эти гранаты! Я сказала — крупные! Как кулак!
Через два часа пытки кисточками и плойками меня наконец оставляют в покое. Открываю глаза и смотрю на своё отражение.