— Может, вы не верите, что это ребенок Филиппа Львовича? Но уверяю вас, у меня ведь раньше, — и совсем тихо, но я все равно слышу, — никого и не было.
— Пожалуйста, избавь от подробностей. Филипп Львович тебе в отцы годится!
— У любви нет возраста.
— Отлично! — Вскипаю я. И повышаю голос, хотя обещала себе этого не делать. — Не могла бы ты любить моего мужа подальше от моего дома?
— Но как же, мне некуда идти.
Нюра опускает лицо вниз и громко сопит. Кажется, у меня в квартире поселился бешеный бурундук. Пухлые щечки, синяки под глазами и ошалевший взгляд — сходство один в один.
Я еще раз повторяю себе, что в моем сердце нет ненависти.
И жалости тоже нет.
А потому жму плечами и отвечаю как можно спокойнее:
— Что с общежитием?
— Забрала документы из ВУЗа, поэтому из общаги попросили.
— Какая молодец. Работать не пыталась?
— Я и работаю.
— Ага. А за зарплату не пробовала? Чем тебе платил мой муж, мы уже поняли.
Аня снова краснеет, но, даже не смотря на сильное смущение, ее щеки больше розовые чем алые. То есть всего на полтона ярче. Наверняка, ей нужны какие-то витамины, а эта идиотка их не пьет.
— Я не смогу бросить Филиппа Львовича. Вы же знаете, как ему важен этот роман, и я сделаю все, чтобы помочь ему дописать свое творение. Да, я поступила подло по отношению к вам, и вы имеет право клеймить меня. Но я не злодейка, не предательница!
— Нет, конечно. — Я встаю и беру со стола посуду, чтобы помыть. Ненавижу грязные тарелки, и один только вид стаканов с розовыми разводами вызывает во мне приступ злости. Или проблема не в стакане, а искренне негодующем лице напротив. Аня выглядит так, будто и правда не понимает, что случилось. Интересно, что это, незамутненная наивность или хитрый расчет?
— Что ж, Нюра, выход один, вернуться домой.
— Нельзя. Папа, когда узнает про беременность — убьет. И потом, у меня на билеты денег нет.
На салфетке перед Нюрой расползаются два мокрых пятнышка — следы слез. Она хлюпает носом, трет глаза рукой, завывает. Не знаю, на что расчет, но я молча домываю посуду, а потом сажусь напротив рыдающей барышни. У меня нет намерений ее утешать. Саму бы кто утешил.
Когда Кузнецова немного успокаивается, я спрашиваю:
— Тебе мой муж платил зарплату?
Кивает.
— Так возьми из этих денег и купи билет.
Кивает, но на этот раз неуверенно.
— Не получится. Я все потратила.
— Я могу узнать, на что?
— На подарки… Филиппу Львовичу.
И снова протяжный долгий стон.
Божечки, какая она все-таки дура. И видимо я тоже, потому что в следующую секунду тянусь за телефоном и прошу:
— Мне нужен твой паспорт.