— Знаешь, что самое мерзкое? Я ведь с самого начала понимал, что ты не влюблена. Понимал,
что дело не во мне. Но все равно надеялся. Что рано или поздно ты перестанешь сравнивать.
Перестанешь оглядываться. Увидишь меня отдельно, а не как инструмент против него.
Слово «инструмент» ударило.
Потому что именно так все и было — и именно этого я стыдилась сильнее всего.
— Мне жаль, — сказала я.
— Не надо, — резко ответил он. — Не надо этого взрослого благородства. Оно всегда звучит
как подачка.
Я замолчала.
В баре негромко играла музыка. За соседним столом кто-то смеялся. Официант протирал бокалы
с тем равнодушием, которое бывает только у людей, насмотревшихся на чужие драмы в безопасной
роли фона.
Кирилл опустил взгляд.
— Ты его любишь, да? — спросил он.
Я не ответила сразу.
Потом все-таки сказала:
— Да.
Он кивнул, словно услышал то, что и так давно знал.
— Даже после всего?
— Да.
— Это же ненормально.
— Любовь вообще редко выглядит нормально.
Он горько усмехнулся:
— Тогда я рад, что еще не дорос до такого безумия.
— Не говори так.
— Почему? Ты хочешь, чтобы я уважал великое чувство, в котором вы оба друг друга
уничтожили, а потом продолжили называть это судьбой?
В его словах была жестокая молодая правда. Та правда, которую говорят люди, еще не
прожившие достаточно, чтобы понять: иногда самые большие разрушения происходят именно там,
где чувство было настоящим.
— Я не прошу тебя ничего уважать, — сказала я тихо. — Я просто не могу дать тебе того, что
ты от меня ждал.
— А если бы не он?
Я посмотрела на Кирилла и впервые позволила себе ответить до конца честно — не только с
ним, но и с собой.
— Даже если бы не он, это все равно был бы не ты.
Он долго молчал.
Потом откинулся на спинку стула и закрыл глаза.
— Вот теперь хотя бы больно честно, — сказал наконец.
Мы сидели еще минут десять. Уже почти не разговаривали. Между нами постепенно оседала та
пыль, которая всегда остается после разрушенной иллюзии.
Перед уходом Кирилл вдруг спросил:
— Ты была со мной счастлива хоть иногда?
Я задумалась.
И решила не лишать его хотя бы этого.
— Иногда — да, — ответила я. — Но это было не то счастье, на котором строят жизнь.
Он кивнул.
— Ясно.
Мы встали одновременно. Он не попытался обнять меня. Не стал хватать за руку, обещать, что
все равно дождется, устраивать красивую финальную сцену. За это я была ему благодарна.
У двери он остановился.