Ненавидеть на расстоянии было проще.
Нашел образ — трус, богатый козел, который когда-то выбрал удобство вместо нас, — и живешь
с ним. Все ясно. Все расставлено. Ты хороший, он плохой. И даже если внутри иногда шевелится
что-то вроде любопытства, его всегда можно задавить злостью.
Но как только человек становится живым, схема ломается.
Отец оказался не чудовищем.
К сожалению.
Было бы проще, если бы он оказался самодовольным ублюдком, который и сейчас считает, что
деньги решают все. Или лицемером, или хотя бы пошлым богачом с пустыми глазами. Тогда я бы
получил подтверждение своей версии мира и ушел спокойный в собственной правоте.
Вместо этого он оказался человеком.
Уставшим. Виноватым. Неуклюжим в попытках приблизиться. Иногда бесяще правильным, иногда
неожиданно честным, иногда смешным в своих запоздалых усилиях не спугнуть меня лишним
движением.
Первый раз я приехал к нему просто так недели через две после нашего знакомства.
Он открыл дверь сам.
Без пафоса. Без прислуги. Без дежурной «рады видеть». Просто открыл и сказал:
— Привет.
— Привет.
— Проходи.
Я прошел.
Дом у него был большой. Не безвкусный, как я себе представлял, а… жилой. Слишком дорогой,
да. Слишком правильный, да. Но не мертвый. В нем чувствовалась женщина. И не Лена
какая-нибудь, а настоящая хозяйка, у которой есть вкус, терпение и внутреннее право на
пространство.
Я сразу понял: Алла здесь везде.
Это тоже оказалось болезненно.
Потому что дом, в котором так много одной женщины, не очень сочетается в голове с мужчиной,
который годами бегал по чужим постелям.
— Чай? Кофе? — спросил отец.
— Виски и психолога.
Он неожиданно усмехнулся:
— Виски есть. Психолог позже.
Это была первая шутка между нами.
Странная. Кривая. Но первая.
Потом мы сидели на кухне, пили чай, и он рассказывал о ресторанах. Не как бизнесмен на
презентации. А как человек, который действительно любит то, что делает. Как выбирает
поваров, почему не переносит халтуру, зачем лично ходит по залам после закрытия, почему
запах свежего хлеба утром для него до сих пор лучшая часть работы.
Я слушал и ловил себя на мерзком, почти детском ощущении: мне интересно.
Интересно, как он думает. Как злится. Как объясняет. Как у него дергается угол рта, когда
он говорит о неприятном. Как он вдруг становится почти молодым, когда загорается какой-то
идеей.
Вот это и было самым тяжелым.