Он коротко усмехнулся. Не весело. Горько.
— Хороший вопрос, отец.
У меня на секунду потемнело в глазах.
В молодости мне казалось, что бедность пахнет одинаково везде.
Сырым бельем, которое не успело досохнуть на общей веревке. Кипятком из эмалированного
чайника. дешевыми сигаретами, чужими супами, духами «на выход» и вечной экономией, въевшейся
под кожу так глубоко, что потом, даже когда у тебя появляются деньги, ты все равно
машинально смотришь на ценник первым делом.
Наше общежитие пахло именно так.
Светка говорила, что к этому запаху можно привыкнуть, если считать его временным. Если
каждый вечер, ложась спать под скрип чужих кроватей и чьи-то ссоры за стеной, повторять себе
как мантру: я здесь не навсегда.
Я повторяла.
И, наверное, именно поэтому не сошла с ума.
— Алл, ты вообще слышишь, что я тебе говорю? — Светка щелкнула пальцами у меня перед носом.
Мы стояли внизу, у курилки за общагой, куда стекалась вся студенческая жизнь: те, кому было
холодно, одиноко, весело, грустно, скучно, некуда идти или очень хотелось казаться
взрослыми. Весна только вступала в права. Воздух был еще жесткий, влажный, с остатками
мартовской серости, но в нем уже ощущалась эта едва уловимая нервность, предвестие тепла и
перемен.
— Слышу, — сказала я, стряхивая пепел. — Ты влюбилась в преподавателя по экономике, потому
что у него дорогие ботинки и печальный взгляд.
— Я не влюбилась, — оскорбилась Светка. — Я наблюдаю.
— Ну да. Изучаешь объект.
— А что? — она хмыкнула. — Между прочим, мужчина должен внушать ощущение надежности. Чтобы
посмотрела — и сразу понятно: не утонешь.
Я рассмеялась.
Светка всегда говорила о мужчинах так, будто выбирала не человека, а способ эвакуации из
собственной жизни.
Впрочем, если честно, я недалеко от нее ушла.
Только вслух никогда бы этого не признала.
Мне с детства казалось, что надеяться можно только на себя. Мама работала на износ, жила от
зарплаты до зарплаты и умела улыбаться так, что всем вокруг казалось: ничего страшного,
прорвемся. Но по ночам, когда она думала, что я сплю, я слышала, как она плачет в ванной.
Тихо, почти беззвучно, будто даже на горе у нас не было права тратить слишком много сил.
Отец ушел рано. Настолько рано, что у меня о нем не осталось почти ничего — только
смазанный образ высокого мужчины в синей куртке и ощущение пустого места за столом.
Наверное, именно тогда я и решила, что никогда не буду жить так, как мама. Никогда не буду
зависеть. Никогда не стану ждать, пока кто-то выберет меня, спасет меня, обеспечит меня,
пожалеет меня.
Я собиралась построить себя сама.