— Абсолютно.
— Игорь…
— Я знаю, что рано. Может, глупо. Может, мы оба ненормальные. Но я не хочу жить так, будто
у нас впереди бесконечно много времени на важные решения. Я хочу, чтобы ты была моей женой.
У нее задрожали губы.
Она редко плакала. Очень редко. Но именно поэтому любое ее волнение всегда било меня в
самое сердце.
— Кольцо, наверное, ужасно скромное, — пробормотал я. — Я потом куплю тебе другое. Лучше.
Намного лучше. Это временно, просто…
— Замолчи, — сказала она и вдруг расплакалась.
Вот тогда я испугался по-настоящему.
— Алла…
— Замолчи, Игорь, — повторила она, уже сквозь слезы и смех сразу. — Ты идиот. Я бы и без
кольца согласилась.
Кажется, именно в тот момент я был самым счастливым человеком на земле.
Я надел кольцо ей на палец, поцеловал холодные от слез руки и сказал, не шутя, не красуясь,
не рисуясь:
— Я построю для тебя такую жизнь, что ты никогда больше ни в чем не будешь нуждаться.
Она улыбнулась сквозь слезы:
— Мне не нужна «такая жизнь». Мне нужен ты.
Господи, если бы молодость умела понимать цену таких слов.
Если бы я тогда знал, как легко, гоняясь за обещанным будущим, потерять то единственное,
ради чего это будущее вообще стоило строить.
Я не поверила в Игоря сразу.
Нет, внешне-то он был, конечно, прекрасен — высокий, темноглазый, с той наглой мужской
уверенностью, от которой у большинства нормальных девиц автоматически отключается
критическое мышление. Но как раз поэтому я ему и не поверила.
Слишком красивый.
Слишком целеустремленный.
Слишком правильно смотрел на Аллу.
Такие обычно или быстро женятся и потом изменяют всем подряд, или сначала обещают звезды, а
потом исчезают, оставляя после себя пачку писем, бессонницу и стойкую аллергию на мужские
комплименты.
Аллка, разумеется, делала вид, что спокойна.
Но я-то ее знала.
Когда она влюблялась — а происходило это катастрофически редко, — у нее не становилось лицо
«счастливой женщины». Нет. У нее становилось лицо человека, который внезапно обнаружил брешь
в собственной броне и теперь не знает, радоваться этому или срочно бежать цементировать.
Она стала задумчивой.
Это было страшнее всего.
Моя Аллка, которая всегда жила списками, планами, подработками, зачетами и железной
внутренней дисциплиной, вдруг могла сесть у окна и полчаса смотреть в одну точку. Потом
спохватывалась, злилась на себя, бралась за учебники, но через пять минут снова улыбалась
чему-то своему.
— Ты пропала, — сказала я ей как-то ночью, когда мы лежали каждая на своей кровати и
слушали, как в коридоре кто-то орет под гитару убитую песню про любовь.
— Никуда я не пропала.