– Что с моим ребенком? – игнорирую вопрос от сына, впираю взгляд в Гришу, надеясь, что он скажет мне ответ. Тот, который я всей душой желаю услышать.
Гриша сверлит меня таким уничтожающим взглядом, что по спине пробегает холодок. Понимаю, что новость о моей беременности не привела его в восторг, но зачем смотреть на меня так, будто в этом я одна виновата?! Он, как бы, тоже принимал участие в зачатии.
– Дети, выйдите из палаты. Нам нужно поговорить с вашей матерью наедине, – сурово чеканит предатель, бросая на сыновей косой взгляд.
– Но пап… – пытается возразить Стас, но командный тон Гриши непоколебим.
– Я прошу, – с нажимом выдает муж, и Стас, тяжело вздохнув, слушается его. Следом за ним двигается к выходу и Денис. Боковым зрением я чувствую, что старший сын смотрит на меня, но я намеренно уткнулась потолок. Боюсь, что если я взгляну в его глаза, и увижу там лишь предвзятое осуждение, то мое полуживое сердце разорвется в клочья. В данной ситуации мне необходима поддержка, но я понимаю, что вряд ли от кого-либо из членов своей семьи получу её.
– Гриша, скажи мне, что с моим ребенком? – повторяю свой вопрос, не в силах больше ждать на него ответ. Эта неопределенность, словно ядовитый туман, проникает в каждую клеточку моего тела, лишая последних сил.
Но предатель намеренно растягивает паузу, наслаждаясь моей беспомощностью, ловко играя на моих истерзанных нервах. Он будто нарочно хочет довести меня до безумия, заставить умолять о хоть какой-то информации. Неужели так сложно сказать всего одно слово? Хоть что-нибудь!
Его взгляд, холодный и стальной, как лезвие ножа, режет без слов. Он находится в бешенстве, и этот безмолвный гнев страшнее любых криков и упреков.
– Гриш, мне все равно, что ты думаешь по этому поводу, и не надо так на меня смотреть. Просто скажи мне, ребёнка удалось спасти?! Я имею право знать! – слабый голос звенит от проскальзывающих в нем истерических ноток. Сжимаю простынь в кулаки, чтобы выместить часть переполняющих меня эмоций.
Гриша медленно двигает стул, отчего расстояние от больничной койки, на которой я лежу, до него самого, составляет считанные сантиметры. Машинально морщусь, не желая находиться с предателем в такой тесной близости. Он мне противен, неужели непонятно?
Григорий наклоняется ближе, его взгляд в упор врезается в меня. Зловещая улыбка, больше похожая на оскал, искажает его лицо.
Предатель наконец открывает рот, шипит низким, хриплым голосом: – Знать ты хочешь, значит… – его грубоватый тон заставляет
инстинктивно съежиться. – А я тоже хочу знать, Галина, как долго ты собиралась скрывать этого ребёнка? Да ещё и не от меня?!