Он замолчал, внезапно погрузившись в свои мысли. Я вежливо подождал пару минут, после чего кашлянул и осведомился:
— Чай? Кофе? Что-либо покрепче?
— А! — очнулся барон. — Да, если можно, коньяк. Ну или любой другой крепкий напиток, кроме водки, пожалуй. Кофе я, уже сегодня перепил. Вести разговор, ради которого я явился к вам, лучше под что-нибудь покрепче.
Я налил ему коньяка из своего «гостевого» бара. Не супердорогой и популярный, а обычный «Шустовский». Но уж что было. Себе я заварил кофе, чуть ли не впервые после прихода Игоря включив кофеварку.
— Прошу меня простить еще раз, — барон отхлебнул немного и одобрительно кивнул. — Но если бы я не пришел сейчас, я бы, скорее всего, не пришел никогда. Поймите меня правильно, Алексей Григорьевич. Я безмерно благодарен вам за спасение жизни. Я смогу теперь уладить некоторые свои дела, коими пренебрегал до сих пор. Это дорогого стоит. Но я службист. Всю жизнь в опричнине. Мне тяжело говорить о том, что я узнал по службе.
— Я ни в коем случае не рассчитывал ни на что такое, Дмитрий Валерьевич, — ответил я, немного утомленный очередной словесной пургой. Что за человек? Ни слова в простоте. — Но готов предоставить вам кров, коньяк и уши, готовые выслушать. Или ограничиться кровом и коньяком.
— Я, наверное, завидую вам, Алексей Григорьевич, — неожиданно продолжил барон, доливая себе коньяк и медленно вращая бокал в руках. Такое ощущение, что он не услышал моего предыдущего пассажа. — У вас еще все впереди. Пусть вы и были сброшены вниз с вершины жизни. Но у вас есть все перспективы и возможности для взлета. А у меня… у меня все позади. Мой род прервется. Сыновья, супруга, внуки — все кануло в лету. Осталась лишь эта девочка, бастард, пятно на честном имени моей семьи. Дерево засохло, Алексей Григорьевич. И скоро от него останется лишь пень, который сгниет и будет выкорчеван.
Он отхлебнул коньяку, и его лицо на мгновение исказила неподдельная боль.
— Я много думал в последнее время. О смерти. О долге. О знаках судьбы. О том, что мы оставляем после себя. И кое-что надумал. Но об этом говорить не время. Но также я решил, что вы имеете право знать. Некоторые вещи, связанные с вашей семьей. Чтобы уберечься от ошибок. Вы пытаетесь найти наследие отца, хотя не могли не понять, что оно отравлено. Возьмешь такое в руки, и твоя смерть становится лишь вопросом времени. И вы наверняка хотите знать, почему? Что такого могла исследовать группка экологов? Я знал вашего отца, Алексей Григорьевич. Не близко, но… я видел в нем ту искру, которую редко встретишь среди нашей, с позволения сказать, аристократии. Он хотел изменить мир. Наивный идеалист? Можно сказать и так. Но он был честен. И его порывы и порывы его друзей были по-своему прекрасны. И как любые идеалисты они были готовы дойти до края. И перешагнуть его. Сделать тот шаг, который превращает идеалиста в фанатика.