— Ваше сиятельство. Видите, наводим марафет. Эти твари, пардон за выражение, не только людей поубивали, но и механизм весь расстроили.
— Как дела, Геннадий? — спросил я, окидывая взглядом мрачное царство ржавых труб и застывших механизмов. — Что осталось? Что работает?
Старик мрачно вытер лицо засаленной тряпицей.
— Работает… громко сказано. Дышит — и на том спасибо. Две печи из пяти можно растопить, но угля — кот наплакал. Химические чаны целы, но дурмана для очистки — вот столько, — он показал сложенные щепотью пальцы. — На день едва ли хватит, если вполсилы работать. А работать вполсилы сейчас — себя обманывать.
Самое страшное было не в его словах, а в его глазах. В них читалась не просто усталость, а глубокая, профессиональная тоска. Он смотрел на свой мёртвый завод как на раненого зверя, которого уже не спасти.
— Разреши, — я отодвинул старого мастера в сторону и сам заглянул внутрь.
Я неплохо понимал принцип работы всех этих шестеренок, и сейчас им нужен был небольшой импульс для более верного хода.
Металл под моими пальцами был мёртвым и холодным. Я закрыл глаза, отогнав шум стройки за стенами, и сосредоточился на пустоте внутри — той самой, что осталась после ритуала и теперь наполнялась новой, холодной силой. Я представил её не огнём и не светом, а густой, тягучей субстанцией, похожей на чистейшую олифу. Я позволил ей медленно сочиться из кончиков пальцев, впитываться в застывшее железо.
Сначала ничего не происходило. Лишь собственное натужное дыхание и скептический взгляд Геннадия, тяжело лежавший на мне. А потом… послышался едва уловимый щелчок. Тихий, еле слышный скрежет. Маховик, с которым только что боролся Сашка, дрогнул и с легким, почти ласковым шипением провернулся на четверть оборота. За ним слаженно, без прежнего надрывного скрипа, сдвинулись шестерни в открытом механизме привода. Они будто вздохнули, сбросив с себя оковы ржавчины и многовековой усталости.
Сашка ахнул и отпрянул. Геннадий вытаращил глаза, его сморщенное лицо выражало чистейшее недоумение, граничащее с суеверным страхом.
— Как вы… — он начал и запнулся, не в силах подобрать слова. Он потянулся к механизму, дотронулся до шестерни, будто проверяя, не померещилось ли ему. Металл был чуть теплее и, главное, гладкий, отполированный тысячью циклов работы, а не ободранный и шершавый.
Геннадий смотрел на меня уже не как на барина, а как на колдуна или святого. В его взгляде страх смешался с проблеском надежды.
— Ваше сиятельство… Этому… можно научиться?
— Нет, — ответил я честно. — Но этому, — я указал на оживший агрегат. — можно найти замену. Ты сказал, угля мало. А дров? Лес вокруг нас, его хватит на десятки зим.