— Это был он, — не спросил, а констатировал он. — Мой милый братец. Я слышал все.
— Он предлагал «покровительство» в обмен на капитуляцию, — сказал я. — Я отказал.
— Так он и не надеялся на иное, — капитан хрипло рассмеялся. — Он приехал посмотреть на вас. Оценить. Убедиться, что вы не сломлены. Константин всегда предпочитает знать своего врага в лицо. Теперь он вас запомнил.
— И я его, — ответил я. — И я понял одну важную вещь.
— Какую? — спросил Немиров.
— Что князь Велеславский нас боится. Иначе он не прислал бы своего лучшего интригана. Он пытается уничтожить нас, потому что мы стали для него непредсказуемой переменной. Силой, которую он не может контролировать.
Я подошел к карте, лежавшей на столе, и ткнул пальцем в наше поселение. — А раз он боится — значит, у нас есть шанс. Значит, мы на правильном пути. Усилить стену. Увеличить запасы. Обучать каждого. И готовиться. Ко всему.
Капитан молча кивнул. В его глазах читалось то же самое — усталость от бесконечной борьбы, но и решимость идти до конца.
Солнце поднялось выше, разгоняя утренний туман и высвечивая всю суровую правду прошедшей ночи. Черные пятна гари, застывшие лужи смолы, щедро усыпанная металлическим ломом земля перед стеной. И титаническая работа, кипевшая теперь с удвоенной силой.
Приказ насчет костров и звона был подхвачен мгновенно. Уже через час на еще не достроенных участках стены запылали первые костры, бросив вызов бледному утреннему солнцу. Со стороны это выглядело как сумасшедший карнавал: десятки людей с факелами бегали вдоль валов, подбрасывая хворост в жаровни, сколоченные на скорую руку из старых бочек.
А звук… Звук был оглушительным. Медные тазы, котлы, обручи от старых бочек — во все это били что есть мочи сменяющиеся дежурные. Возникал не мелодичный звон, а оглушительный, диссонирующий грохот, раздирающий уши. Но именно этого мы и добивались. Этот какофонийный шум резал слух, но он же был музыкой нашего сопротивления.
Я обошел периметр, проверяя готовность. Петр, с синяками под глазами, но с горящим взглядом, уже руководил установкой первого примитивного желоба для кипятка — длинной расщепленной надвое и выдолбленной бревенчатой трубы, укрепленной на козлах.
— К вечеру сделаем еще три! — крикнул он мне, перекрывая грохот медной утвари. — И насчет колокола… нашли старую церковную маковку, медную, побитую, но целую! Если расплавить, с добавлением нашего лома… через пару дней сможем отлить что-то стоящее!
Я одобрительно хлопал его по плечу и двигался дальше. Воздух звенел не только от ударов по металлу, но и от сконцентрированной ярости людей, направленной в работу. Страх переплавлялся в гнев, а гнев — в действие.