Но вместо ответа он у неё вдруг спрашивает:
— Так почему графиня бежала в Ланн? Почему не остались в Эшбахте? Она вам о том сказывала?
Бригитт уже закончила с сундуком, и они вышли из кладовой; и здесь, на свету, генерал увидел, как изменилось её лицо. Эту её гримасу высокомерия и презрения он хорошо знал, именно с этим выражением лица госпожа Ланге говорила о бывшей своей товарке, о его жене. И теперь она ему и говорит:
— Графиня мне про то не сказывала. Так вы уж сами подумайте, почему это она в Эшбахте жить не захотела, — и пока он ничего не успел сказать, женщина снова становится мягкой. — Ну так что, поспите у меня? Я сапоги с вас сниму, воду прикажу греть…
— Нет, — отвечает генерал. Он плохо и мало спал и в другом случае уж не отказался бы от ванны, но все эти удовольствия были сейчас некстати, — не сегодня, ехать нужно, дел много.
Карл Георг Фолькоф, барон фон Рабенбург, с палкой в руках и без башмаков прогуливающийся на дворе и, кажется, охотящийся на кур, увидав отца, вылезающего из кареты, вовсе не кинулся к нему в объятия, как до́лжно любящему ребёнку неполных семи лет, и не подошёл с поклоном, как до́лжно юному и воспитанному барону, а выпучил глаза от испуга или возбуждения и побежал в дом с криком:
— Матушка! Матушка! Батюшка наконец явились!
«Кто его так воспитывает?».
Горластый, бестолковый, неотёсанный. Совсем другой ребёнок, нежели его «троюродный брат» граф Мален, которым совсем недавно восхищалась госпожа Ланге. Волков вздохнул и пошёл за ним следом.
Ну а в доме шум, слуг много, все засуетились, как господин явился на пороге. Солнце лишь начало свой бег по небосклону, а в покоях уже духота. Мать Амалия, располневшая за последние годы монахиня-приживалка, увидев Волкова, сделала гримасу, дескать, рада ему, поклонилась, перекрестила его и начала читать молитву. Барон кивнул ей и прошёл в столовую, самую большую из своих комнат, бросил берет и перчатки на стол, отстегнул меч, который тут же забрал у него фон Готт, и уселся в своё кресло, стал расстёгивать светлый дорожный дублет. Мария, что из стряпух уже доросла до ключницы, — она после замужества и материнства раздобрела, — теперь же принесла ему домашние туфли, подошла к барону, поклонилась и доложила:
— Доброго здоровья, господин, баронесса сейчас спустится, — и так как Гюнтер пропадал где-то возле кареты, посему она сама стала помогать Волкову снять сапоги, рассказывая при том: — С баронессой всё хорошо, слава Богу, здоровье у вашей жены крепкое, старшие сыновья ваши озорничают, бойкие, а младшенький здоров, кушает хорошо, почти не кричит, видно, будет нрава доброго, спокойного.