Церемония пошла, как условились. Корону вынесли на подушке. Не прежний княжеский венец, а новый, тяжелее и строже, кованный в подземельях Гаврилова Посада по рисунку, где старые руны я правил собственной рукой. Подняли её трое князей.
Тюфякин, рыхлый и одышливый, преклонил колено первым и с такой готовностью, будто всю жизнь репетировал именно этот поклон и наконец-то дождался повода его исполнить. Корона на чужой голове была ему не унижением, а избавлением: под моей рукой он ходил давно, и теперь хоть кто-то решал за него, и решал твёрдо. Ковров опустился рядом и, склоняя голову, скользнул взглядом по рядам приезжих князей, словно выискивая там своих обидчиков. Трубецкой опустился третьим, и в движении его не осталось ни тени прежнего стыда. К своим покровским боярам он вернётся не продавшимся соседу, а тем, кто привёл княжество в великую державу, и мысль эта расправляла ему плечи.
Трое подняли корону, и вперёд шагнула моя жена.
Княгиня Ярославская, суверенная правительница собственного княжества, приняла венец из рук вассальных князей. Не подданная подносила его, а равная, по своей воле объявлявшая другому суверену, что он отныне выше. Поодаль, на руках у кормилицы, дремал пятимесячный Михаил, и я поймал себя на том, что гляжу не на корону в ладонях жены, а на сына. Из всех причин, что привели меня сюда, на эту площадь, по-настоящему важен мне был он один. Корона же оставалась рабочим инструментом, не более того.
Ярослава поднялась на приступок помоста, на те полступени, что делали её сейчас выше меня, и подняла венец. На колено я не встал. На собственном венчании государь колен не преклоняет, да и весь смысл затеи был обратный: выше меня поднимала равная, а не я склонялся перед обрядом. Я лишь опустил голову, ровно настолько, чтобы ей было удобно дотянуться, и ни на палец ниже. Даже этот скупой наклон стоил площади зрелища: человек, что не гнул шею ни перед кем, склонил её перед собственной женой. Лицо её на миг оказалось вровень с моим, и под прикрытием торжественной тишины она обронила несколько слов, расслышать которые мог один я.
— Тяжёлый… — выговорила она, — но ты не один его несёшь. Я с тобой, что бы дальше ни было.
— Знаю, — ответил я так же вполголоса, улыбнувшись ей.
— Тогда прими его, и всегда держи голову прямо, муж мой. А устанешь, обопрись на меня. Я выдержу.
Венец коснулся моей головы. Металл придавил виски, тяжёлый и безупречный.
Выпрямившись, я обвёл взглядом площадь. Тысячи лиц задрались ко мне разом, и над ними повисла тишина, какая встаёт перед грозой, когда смолкает даже ветер. В этой тишине я и заговорил, прямо. Иначе не умею.