Раньше прочих и с наибольшей охотой согласился суздальский Тюфякин: рыхлое княжество его недавно выжило благодаря мне, а всю прелесть беззаботной жизни Яков Никонорович уже распробовал за последние месяцы, свалив всю головную боль на ландграфа Юшкова. Поддержали идею ландграфы: Черкасский, Безбородко, Ковалёв и сам Юшков. Замкнул перечень воевода Веремеев из Гаврилова Посада.
Ярослава, узнав о том, что затевается пришла ко мне вечером, когда дом затих и Михаила наконец уложили. Села не в кресло для просителей, а на край стола, у самой моей руки, накрыв её своей, и по одному этому я понял, что говорить будем свободно. От неё ещё веяло теплом детской, где она только что укачала сына, и это домашнее тепло никак не вязалось с тем, как твёрдо она держалась.
— Заходил Трубецкой, — сказала Ярослава. — Просил у княгини Ярославской согласия поднести тебе венец. Я согласилась.
— И на том не остановилась, — заметил я, отодвигая бумаги, поскольку знал её достаточно, чтобы расслышать недосказанное.
Уголок её губ дрогнул в лукавой усмешке.
— Не остановилась. Нести корону будут трое вассальных князей, с этим спорить не буду. А вот наденет её один человек, — она помедлила. — Я.
— Ты, — повторил я, не сводя с неё глаз.
Твёрдость на миг оставила её, и наружу проступило то, что она прятала за делами.
— Если венец поднесёт тебе исключительно те, кто и так под твоей рукой, выйдет одна покорность, Прохор. А мне хочется, чтобы видели другое: возвышает тебя равная, по своей воле, потому что верит в тебя и любит. А вовсе не оттого, что обязана.
Сказав это, она будто смутилась собственной мягкости и отвела взгляд к тёмному окну, покраснев.
— Значит, твоими руками, — сказал я тихо. — Иных бы и не потерпел.
Я провёл пальцами по тыльной стороне её ладони к запястью и не спешил отпускать. Из губ её вырвался хриплый вдох, а по телу пробежала волна.
— Будешь так дурачиться, — протянула она, — и у Миши появится брат.
— Угроза так себе, — хмыкнул я. — Ведь сейчас я не отпущу тебя до самого утра.
Вскоре состоялась церемония, и местом я выбрал, конечно, Угрюм. Где всё и началось.
Эту площадь я знал наизусть. Мостил её, считай, своими руками, когда тут была грязь, частокол да три с половиной кривые избы. Потом была та самая площадь с фонтаном, где два года назад переселенцы из четырёх деревень слушали мою первую речь об остроге и ещё не решили, верить ли ссыльному боярину. Та самая, где играли мою помолвку с Ярославой. Теперь камня под ногами было не разглядеть, его укрывали люди.
Съехались вассальные князья и ландграфы, бояре присоединённых земель, пришли все главы Приказов, купеческие старшины. Подтянулись и приглашённые соседи, кто из любопытства, кто из расчёта. Только грели мне сердце не они. Грели те, кого по всякой логике и отсутствию чинов полагалось задвинуть в задние ряды, а я велел поставить вперёд, к самому помосту.