— Четыреста лет этот венец пролежал в пыли, потому что поднять его было некому. Слишком тяжёл он для тех, кто привык грызться с соседом за лишний кусок земли, и слишком велик для тех, кто привык прятаться за чужими спинами. Я его поднял, и сделал это не для возвышения своего рода или своей славы, а ради каждого, кто стоит сейчас на этой площади и на этой земле.
Площадь не шелохнулась. Я выждал, давая словам осесть, и заговорил жёстче.
— Четыре века эта земля платила за раздробленность кровью. Четыре века мы жили порознь, и каждое княжество стерегло свою границу, пока за лесом горела чужая деревня. Один прут переломить легко, и враг ломал нас так год за годом. Отныне мы все связаны в один пучок. В один кулак, направленный против врага, который привык брать нас поодиночке.
По рядам приезжих князей прошло движение. Кто-то переглянулся, кто-то застыл с каменным лицом. Этим моя речь была не по нутру, и я договаривал её, глядя поверх их голов, тем, кто стоял дальше и ниже.
— Враг этот выходит из-за Грани испокон веков и всегда берёт своё: ваш скот, ваши деревни, ваших детей. Вы сжигали собственных мёртвых по одиночке и привыкли думать, что иначе не бывает.
В передних рядах старуха прижала ко рту сухую ладонь. Мужик подле неё опустил голову, будто снова кого-то терял. Это горе я знал, как никто, и оттого повысил голос, чтобы достал до последнего ряда.
— Бывает… Бывает иначе! Затем я и поведу вас за собой. Врага этого я знаю и говорю вам твёрдо: поодиночке он сильнее любого из нас, а всех вместе нас ему не одолеть. Я не зову вас умирать за меня. Я зову вас жить и побеждать вместе со мной!
Я коротко рубанул воздух раскрытой ладонью.
— Встаньте рядом, и я доведу вас до того дня, когда эта мразь издохнет вся, до последней твари. Вот моё княжеское слово, и я его сдержу!
Голос мой не дрогнул и раскатился над площадью, и та… взорвалась.
Гул поднялся не чинный, далёкий от того одобрительного плеска приезжих, что отбивают ладонями ровно столько, сколько диктует приличие. Взревели стоявшие у помоста. Фрол выкрикивал что-то несвязное и колотил в ладоши так, что грохот его покрывал общий рёв. Борис вскинул кулак коротким воинским жестом, каким встречают командира, вернувшегося с боя. Захар уже и не прятал, что плачет. Народ Угрюмихи кричал не славу «великому князю» и не титул выкрикивал, а «Платонову», по-свойски, как кричали бы своему, и в этом крике весу для меня было больше, чем во всех коронах Содружества. Эти люди видели меня, когда я был никем, дрались плечом к плечу на одной стене и хоронили своих близких. Венчали они меня не титулом, а признанием, и от рёва их металл на висках делался легче.