Гелиос стиснул рукоять крепче. Костяшки побелели ещё сильнее, хотя, казалось бы, белеть дальше некуда. Мышцы предплечья вздулись под окровавленной повязкой, и пальцы впились в рукоять так, что суставы хрустнули.
— Лучше сдохну, — процедил он сквозь зубы, и эти слова стоили ему усилия, от которого лицо перекосило гримасой боли, — чем отдам свой клинок какой-то корыстной шарлатанке. Этот меч мне вручил Константин в день принятия присяги. Я клялся на нём защищать невинных и карать порождения тьмы. Им же я убил человека, который мне его вручил. И всё равно не отдам.
Лера пожала плечами с видом продавца, чей клиент только что отказался от скидки.
— Твоё право. Подыхай с мечом в обнимку, если хочешь. Красивая смерть, достойная баллады. «Лежал паладин на песке, сжимал клинок, а лекарка рядом стояла… и ждала, пока он определится».
Я смотрел на Гелиоса. На его залитое кровью лицо, на губы, покрытые розоватой пеной, на грудь, которая поднималась всё реже и всё мельче. Дыхание его становилось поверхностным, и кожа вокруг глаз приобретала землистый оттенок, который в прошлой жизни я видел только в моргах — да и то лишь в медицинских сериалах.
Паладин умирал. Прямо сейчас, на палубе захваченного крейсера, посреди Мёртвых Земель, в тысячах километров от ближайшего города. Умирал, потому что отказывался расстаться с куском стали, который для него значил больше, чем собственная жизнь.
И тогда я сделал то, что должен был сделать.
Я наклонился, обхватил обеими руками рукоять меча поверх пальцев Гелиоса и рванул. Паладин попытался удержать, но сил у него осталось на две с половиной секунды ярости, не больше. Пальцы его разжались, и клинок выскользнул из ослабевшей хватки. Серебристое лезвие полыхнуло в моих руках коротким холодным сиянием, как будто протестуя против смены владельца.
— Ветров! — голос Гелиоса сорвался на хрип. — Не смей! Это мой меч! Мой!
— Был твой, — ответил я, разворачиваясь к Лере. — А теперь её.
И протянул клинок лекарке рукоятью вперёд, чуть не порезавшись о бритвенно острое лезвие. Лера приняла меч обеими руками, взвесила, повертела, проверила баланс. Серебристый свет на лезвии мигнул и погас, отказываясь признавать новую хозяйку, но лекарку это не смутило. Она положила меч рядом с собой на палубу и раскрыла сумку.
— Сделка заключена, — произнесла Лера, доставая из сумки узкий кожаный футляр. — Лежи смирно, горе-рыцарь. Будет больно, но недолго.
Гелиос попытался возразить, но изо рта вырвался только булькающий хрип. Глаза его нашли мои, и в них полыхала обида, тяжёлая и горячая, как лава в жерле вулкана. Я выдержал этот взгляд. Потому что живой обиженный Гелиос куда лучше мёртвого Гелиоса — вооруженного священным мечом.