Тварь ещё не сформировалась полностью, когда Гелиос атаковал. Не конструкта, нет, а самого Константина вновь! Паладин рванулся мимо формирующейся громадины, поднырнув под растущие руки, и ударил учителя мечом в бок. Тот пытался парировать, но было поздно. Серебристый клинок рассёк кольчугу и вошёл между рёбрами на глубину ладони. Великий Магистр захрипел, отшатнулся, и меч с чёрным камнем выпал из ослабевшей руки, зарывшись в серый песок.
Конструкт позади Гелиоса, потеряв связь с создателем, начал расползаться лужей куда быстрее, чем до этого формировался. Чёрные линии на руке Константина побледнели и казались теперь старой расплывшейся татуировкой.
Великий Магистр стоял на коленях, прижимая ладонь к ране в боку, и смотрел на Гелиоса снизу вверх. И вот теперь в его глазах появилось нечто совершенно немыслимое. Не гнев, не раздражение, не ярость… Печаль. Глубокая, подлинная печаль отца, который проигрывает сыну и знает, что проигрыш заслужен.
— Хороший удар, — прохрипел Константин. Кровь текла между пальцев, стекая на серый песок. — Контратака в момент формирования конструкта. Этому я тебя не учил.
— Жизнь научила, — ответил Гелиос. Паладин стоял над учителем, и серебристый меч в его руке дрожал от напряжения. Ноги подгибались, кровь лилась из полудюжины ран. Он был на последнем издыхании, но упрямо не падал.
Константин закашлялся, заходясь клокочущими хрипами, на губах выступила розоватая пена. Рана между рёбер оказалась глубже, чем казалось с первого взгляда.
— Добей, — подавив новый приступ кашля, произнёс Великий Магистр насколько мог ровным голосом. — Или ты и для этого слишком совестлив?
Гелиос смотрел на учителя. На человека, который спас его из ямы, вернул ему рассудок и дал смысл жизни. На человека, который сжигал города вместе с мирными жителями и использовал демонов. На человека, который был одновременно лучшим и худшим, что случилось с Гелиосом Осквернённым за тридцать пять лет его существования.
Паладин поднял меч. Серебристый свет клинка упал на лицо Константина, осветив шрамы и морщины, превратив каждую складку кожи в глубокую тень.
— Совесть не обманешь.
Меч опустился.
Быстро, точно, без лишних движений. Лезвие вошло в грудь Великого Магистра, прошло между рёбрами и вышло из спины, пронзив белый плащ с кровавым солнцем. Золотые руны на правой руке Константина вспыхнули в последний раз — и погасли, как угли, залитые водой. Чёрные линии на левой руке замерли, съёжились и растаяли, как иней на оконном стекле.
Константин посмотрел на меч в своей груди, потом на Гелиоса. Губы его шевельнулись.