Потом Великий Магистр заговорил.
— Гелиос.
Всего одно слово. Имя ученика, произнесённое тоном, в котором усталость смешивалась с горечью. Голос был негромкий, но каждая буква отпечатывалась в тишине Мёртвых Земель чётко, как резьба на камне.
Гелиос стоял в пяти шагах от меня. Паладин выпрямился, несмотря на раненую ногу и болезненные борозды на боку. Меч он держал в правой, и клинок мерцал серебристым светом, правда слабее, чем обычно. Белые волосы, которые обычно развевались на ветру, сейчас лежали на плечах неподвижно, как вылепленные из воска, а шрам от глаза до рта казался чёрной трещиной, расколовшей лицо пополам.
— Магистр, — ответил Гелиос ровным голосом. Слишком ровным для человека, который стоит перед учителем, заменившим ему отца, и знает, что один из них сегодня умрёт.
Константин сделал ещё шаг. Руны на его правой руке вспыхнули ярче; свет от них упал на лицо Гелиоса, высветив каждый шрам, каждую усталую морщину, каждую тень под запавшими глазами.
— Я разочарован, — произнёс Великий Магистр, и каждое слово падало тяжело и размеренно. — Двадцать пять лет, Гелиос. Двадцать пять лет я вкладывал в тебя всё, чему успел научиться сам. Я нашёл тебя в яме: безумного зверёныша, жрущего демоническую плоть. Три дня и три ночи шёл один лишь обряд Очищения, три дня я держал твой рассудок на краю бездны и тащил обратно, потому что увидел в тебе свет. А уж сколько работы и кропотливого труда было после… Столько усилий, чтобы спасти мальчишку от Тьмы! И чем ты отплатил?
Константин обвёл взглядом нашу группу. Взгляд его скользнул по Рагнару, по Кашкаю, по Сульфуру, задержался на мне. Светлые глаза Великого Магистра встретились с моими, и я физически ощутил давление этого взгляда, как порыв ледяного ветра в лицо. Он знал, кто я. Знал моё имя, мои способности, знал про мою печать — всё. Возможно даже больше, чем я сам.
— Ты предал Орден ради этого? — Константин кивнул в мою сторону. — Ради демонолога с проклятой печатью на руке и наградой, назначенной за его голову? Ради кучки пиратов, дезертиров и юродивых?
— Орден я не предавал, — Гелиос произнёс это чётко, разделяя слова, как удары молота по наковальне. — Я отказался предать свою совесть.
— Совесть, — Константин усмехнулся, и улыбка его была кривой и горькой, как лимонная корка. — Ты говоришь о совести, мальчик? Ты, который двенадцать лет убивал по моему приказу и ни разу не усомнился?
— Я усомнился, когда вы сожгли Воронеж.
Константин секунду молчал. Руны на его руке мигнули, потускнели и снова вспыхнули.
— Воронеж был необходимой жертвой. Город укрывал врага империи. Тысячи погибли, чтобы миллионы жили в безопасности. Это арифметика, Гелиос, не нравоучение. Арифметика, которой я учил тебя с первого дня, когда разум к тебе вернулся.