Борта крейсера были обшиты тёмным металлом, тускло поблёскивавшим в сером свете. Орудийные стволы торчали из бойниц, направленные на нас, и каждый ствол мог в любой момент выплюнуть снаряд, который превратит всех нас в мокрое пятно на сером песке. На палубе я разглядел фигуры. Люди в белых плащах, десятки фигур, стоявших у бортов и глядевших на нас сверху вниз.
Паладины.
В днище крейсера раскрылись створки десантного люка, и из него посыпались верёвки. Белые плащи заскользили вниз, как пауки по паутине, и через полминуты на сером песке перед нами выстроились не меньше двух десятков воинов в полной боевой выкладке. Пылающие мечи, нагрудные пластины с солнцем и кинжалом, тяжёлые сапоги, оставлявшие глубокие следы в мёртвом песке. Они встали полукругом, перекрывая нам пути отступления, хотя отступать было некуда, потому что вокруг не было ничего, кроме бесконечной тусклой равнины.
Последним спустился он.
Константин не воспользовался верёвкой. Великий Магистр Ордена Паладинов просто шагнул за борт крейсера и спланировал вниз. Белый плащ с кровавым солнцем распахнулся за спиной, как крылья хищной птицы, и золотые руны на правой руке вспыхнули ярче, когда ноги его коснулись серого песка. Приземление вышло мягким и бесшумным, как у кошки.
Три глубоких шрама пересекали его лицо от правого виска через щёку к подбородку, параллельными бороздами, оставленными когтями какого-то демона много десятилетий назад. Глаза были светлые, цвета зимнего неба, пронзительные и холодные, лишённые даже намёка на теплоту. Правую руку покрывали золотые руны, светящиеся мягким пульсирующим светом в такт сердцебиению. Волосы были седые, коротко стриженные, и седина эта была не старческой, а серебристо-стальной, как у человека, который поседел не от возраста, а от того, что видел слишком много такого, от чего нормальные люди теряют рассудок.
На вид ему было за семьдесят, но двигался он так, будто ему и тридцати нет. Каждый шаг выверен, каждый жест экономен, ни одного лишнего движения. Профессионал, который полвека оттачивал ремесло убийства и довёл его до состояния искусства.
В правой руке Константин держал меч. Не обычный паладинский клинок, сияющий жгучим белым светом. Этот меч был другим. Лезвие длиной в метр, узкое, слегка изогнутое, из металла, который менял цвет при каждом повороте: серебристый, потом молочно-белый, потом тускло-золотой. В навершии рукояти сидел камень, матово-чёрный, и камень этот пульсировал, как живое сердце.
Константин остановился в десяти шагах от нас. Паладины застыли за его спиной, и между нами повисла пауза, настолько плотная, что воздух казался твёрдым.