— Поручик! Чердак! — свистящим шёпотом скомандовал Трепов и Ратко кошкой метнулся к лестнице.
— Какие, кроме дрессировки рептилий, будут мысли, Сергей Васильевич? — обратился генерал уже к Зубатову.
— Если у них осталась хотя бы одна бомба, следующая атака будет для нас последней — это раз, — флегматично отозвался сыщик, — у них в нашей службе есть свой человек — это два. Очень пить хочется — это три. Скорее всего, это иностранцы — четыре.
— Сергей Васильевич, — живо откликнулся Спиридович, — а можно поподробнее про «четыре»?
— Обязательно, поручик. Давайте сначала выясним, почему так тихо на чердаке?
— Василий Васильевич! — чуть повысил голос Зубатов, — Вы что там замолчали? Команды спать никто не давал…
Будто отвечая на его вопрос, крышка чердака открылась и оттуда с грохотом скатился Ратко с выпученными глазами и диким воплем: «Все из дома!». Автоматически рванувшие к окнам жандармы были встречены беглым огнём, пули защёлкали по наличникам, противно завизжали, врезаясь в остатки витых решеток, заставили отпрянуть и спрятаться за массивную мебель.
— Бомба… здоровая… просунули в слуховое окно, — просипел поручик, пытаясь восстановить дыхание…- Бикфордов шнур… изнутри не достать… сейчас догорит и каюк….
— Куда? К черному входу?
— Там нас тоже ждут!
— Давайте тогда разом попробуем! Может хоть кто-то уцелеет!
— Поручик, отставить! — лязгнула команда Трепова, — все ко мне! Быстро! Помогите сдвинуть стол!…
Обитатели многочисленных игорных заведений этого спокойного дачного местечка стали свидетелями неожиданных для этих мест военных действий — частая дробь пистолетных выстрелов и буханье взрывов на перекрестке Спасской и Косой буквально разорвали привычную сонную тишину зимнего вечера, выгнав немногочисленных зевак на свежий воздух. Затем бухнуло уже основательно и крыша красивого изящного особняка напротив Беклешева сада подпрыгнула, как живая, переломилась посередине и рухнула вниз, продавив перекрытия и превратив совсем недавно крепкое здание в груду развалин с сиротливо торчащей трубой, окруженной облупленными стенами с безжизненными глазницами окон, недоуменно глядящими в ночь.
Когда Бологое было уже видно по частым столбам дыма над печными трубами, на длинном пологом повороте поезд как будто ткнулся в невидимую стену, громыхнул сцепками, дернулся вбок, видно, пытаясь объехать внезапное препятствие, заскрежетал всеми своими железками, и медленно, нехотя начал заваливаться на бок. Срыв своим зеленым телом солидные придорожные сугробы, состав застыл, свернутый вокруг своей оси, как лента Мёбиуса, в центре которой неестественно скособочился фельдъегерский вагон, перевозивший отчёт ревизоров.