И снова я поймала себя на том, что чувствую это не только глазами. В ладонях будто заранее появилось знание, куда смотреть.
— Дайте мне его, — сказала я спокойно.
Женщина замялась.
— Он чужих не любит, сразу заходится.
Я вздохнула.
— Он не чужих не любит. Ему больно. Если станет хуже, вы его сразу заберёте.
Яромир стоял у стены, большой, молчаливый, и внимательно смотрел. От его взгляда становилось ясно, что второго шанса у меня не будет. Он коротко кивнул.
Мне передали ребёнка.
Я сразу поддержала затылок и плечи, не позволяя головке запрокинуться. Он дёрнулся и закричал ещё громче, ногами ударил меня в живот, и боль под рёбрами резко вспыхнула. Я отметила это где-то на краю сознания — да, ушиб серьёзный — и тут же отодвинула мысль. Сейчас не до меня.
Он был весь напряжён, как маленький комок сжатых мышц. Я прижала его к себе, дала телу опору грудью, чтобы он почувствовал границы, а не проваливался в собственный зажим, и только потом положила пальцы у основания черепа.
— Тихо, — сказала я привычным рабочим голосом. — Я просто посмотрю.
Он слов не понимал, но тон обычно слышат даже самые маленькие.
Под пальцами чувствовалась плотность — не общий тонус, а конкретный, устойчивый блок. Шея не давала микродвижения. Одной рукой я фиксировала затылок, второй задала направление, мягкое предложение ткани чуть сместиться.
Он выгибался и кричал, но я удерживала его спокойно, не перетягивая, не ломая. В какой-то момент крик стал выше, и я на секунду замерла — если перегнуть, станет хуже, и тогда мне здесь никто больше ничего не доверит.
Я медленно вдохнула и дала себе секунду.
Под пальцами произошло то самое, ради чего мы вообще работаем: маленькое внутреннее смещение, будто что-то в глубине отпустило. Не щелчок и не хруст, а мягкое освобождение.
Крик оборвался почти сразу.
В избе стало непривычно тихо. Ребёнок глубоко вдохнул, потом ещё раз, и его тело постепенно стало мягче. Плечи опустились, пальцы разжались, шея перестала быть натянутой струной.
Я не убирала рук сразу, проверила симметрию, дала тканям закрепиться в новом положении. Он уже не выгибался, просто тяжело дышал, привыкая к состоянию без боли.
— Всё, — сказала я. — Сейчас уснёт. Только не трясите его резко.
Я передала ребёнка Яромиру. Он взял сына осторожно, как будто боялся нарушить это хрупкое равновесие. Мальчик прижался щекой к его груди и закрыл глаза.
— Что ты сделала? — спросил он.
— Шея была зажата, похоже, роды были тяжёлые. Его тянуло назад, и он жил в постоянном напряжении.
— Тяжёлые, — тихо подтвердил он. — Долго она мучилась… а как ушла, он потом и не замолкал.