Я помню эти рожи. Помню слишком хорошо. Они были частью той жизни, от которой я бежала так
далеко и так отчаянно.
Настя, поборов первый шок, уже хлопотала над бойцом, проверяя зрачки. Парень был живого
места. Его лицо превратилось в кровавое месиво. Левая бровь разорвана. Потребуется наложение
швов. У парня явное сотрясение, он еле соображал, что происходит. А эти двое, что притащили
его, смотрят на нас с холодным нетерпением. Они ждут, пока мы залатаем их пушечное мясо,
чтобы обратно вытолкнуть его на убой.
Отказаться? Сейчас это значит подписать себе и Насте смертный приговор.
— Давай иглу, — командует Настя, закончив обрабатывать рану.
Я протягиваю ей иглодержатель. Она берет его, подносит дрожащей рукой к окровавленному лицу
бойца… и замирает. Пальцы трясутся так, что игла просто танцует в воздухе, не в силах
коснуться кожи. Секунды растягиваются, становясь вечностью. Мускулы на лицах стоящих мужчин
начинают напрягаться.
— Давай я, — говорю тихо, отстраняя её.
Надевая стерильные перчатки, ощущаю на себе тяжёлый взгляд тех двоих. Заставляю себя дышать
глубже, отгородиться от всего: от воя толпы, от знакомых лиц, от страха. Остались только я,
игла и рваные края раны. Делаю свою работу, шов за швом, стежок за стежком, погружаясь в
автоматизм.
Последний шов наложен. Дверь снова с грохотом отлетает, ударившись о стену. В проёме стоят
трое новых мужчин, ещё более массивных, чем первые. Один из них, с бычьей шеей и крошечными
свиными глазками, швыряет на пол между нами спортивную красную сумку. Молния не выдерживает,
края разъезжаются, и наружу вываливаются несколько толстых пачек купюр.
У меня перехватывает дыхание. Мамочки, сколько их там?
— В чём дело, а? — рявкает «бык», обращаясь к тем, кто привёл бойца. — Мы на этого отброса
кучу бабла поставили! Если он сейчас не выйдет и не добьёт того сучонка, вы все тут кредиты
брать будете! У меня вся контора прогорит!
— Да он еле дышит, смотри! — огрызается один из первых.
— Мне похуй! Лапа у него не отвалилась? Значит, может бить! Или вы, костоправы, плохо
работаете? — его взгляд, тяжёлый и подозрительный, скользнул по нам с Настей.
Крик, матерная перепалка, кто-то кого-то толкает. Первый удар звучит глухо, как удар топора
по мясу. И тут началось… Драка вспыхивает за считанные секунды. В тесном помещении звенят
металлические шкафчики. С грохотом летит наша скамейка, разбрасывая стерильные инструменты.
Мы с Настей вжимаемся в стену, стараясь стать невидимками. Сердце колотится так, что
кажется, его слышно даже поверх этого хаоса. В какой-то момент, Настя дико дёргает меня за
рукав. Мы пробираемся к двери, выскакиваем в коридор и мчимся без оглядки, подгоняемые
животным страхом.
Холодный ночной воздух обжигает лёгкие, когда мы вываливаемся на улицу. Мы останавливаемся
только через квартал. Опершись об стену жадно, судорожно дышим. В коленках еще чувствуется
дрожь.
И вдруг Настя начинает смеяться. Сначала тихо, потом всё громче, истерично, заливаясь
безумным смехом.
— Ты чего? — выдыхаю, все еще не в силах отдышаться.