А как только горничная унесла пустую посуду, мы вооружились парой грифельных карандашей и чистыми листами бумаги.
– Начнём с наброска, – я положила перед ней лист и показала, как легко, почти не нажимая, провести первые линии. – Сначала рисуем контур. Главное – не торопись, времени у нас в избытке.
Даша высунула кончик языка и старательно вывела фигурку – судя по очертаниям, человека в длинной шинели. Рядом – фигурку поменьше, с пышными бантами и кудряшками-пружинками.
– Похоже? – то и дело спрашивала она, поднимая на меня глаза.
– Очень похоже, – подбадривала я, хотя папенька на рисунке больше напоминал пугало с растопыренными руками, чем грозного начальника сыскной полиции.
К моему удивлению, Даша не стала довольствоваться малым. Закончив первый набросок, она внимательно осмотрела получившееся и, взяв чистый лист, начала старательно перерисовывать картинку, но уже с более плавными и аккуратными линиями. Пугало теперь стало больше похоже на человека, а в угловатой девочке с непропорциональными руками и ногами, стали угадываться её, Дашины, черты.
“Старательная, – я с улыбкой наблюдала за тем, как она то хмурит русые бровки, то едва не смеётся от радости. – И кажется, у неё есть талант к рисованию. Правда, его, похоже, никто не развивал. Или вовсе не замечал.”
На четвёртом или пятом варианте у Даши получилось то, что устроило её саму.
– Ольга Георгиевна, а теперь можно раскрашивать? – выдохнула она.
Я внимательно оглядела получившееся и кивнула:
– Можно.
Мы разложили перед собой коробку с акварельными красками и набрали воду в небольшую фарфоровую чашечку с устойчивым дном. Даша макнула кисть в воду и замерла, не зная, с чего начать.
– Любишь рисовать красками? – поинтересовалась я, чтобы немножко отвлечь её от волнения.
– Люблю, – кивнула она, осторожно касаясь бумаги самым кончиком беличьей кисточки. – Но мадемуазель говорила, что это пустое. Что благородная девица должна заниматься музыкой и языками. А я терпеть не могу пианино.
– Мадемуазель много чего говорила, – усмехнулась я, мысленно желая нахалке Леру забыть про работу гувернанткой. Это совершенно не её. – А что именно тебе бы хотелось рисовать? Людей, животных или натюрморты?
Даша призадумалась, выводя на папенькиной шинели серые разводы.
– Не знаю… – протянула она. – Просто нравится. А знаете, Ольга Георгиевна, Марья Фёдоровна рассказывала, что маменька очень любила живопись.
Я замерла, боясь одним неосторожным словом спугнуть откровенность девчушки.
– Расскажешь о ней?
Дочь Строганова пожала плечами, не отрываясь от рисунка: