— У меня есть полные решимости генералы для того, чтобы вести войну, — медленно, разделяя слова, произнес он. Гудение заводских печей на фоне придавало его голосу особую весомость. — У меня полно образованных министров, чтобы перебирать бесконечные стопки бумаг. Рядом всегда найдется десяток священников для спасения души. А ты…
Он сделал паузу, словно взвешивая решение.
— Ты нужен мне для того, чтобы видеть то, что скрыто от моего взгляда, Макс. Быть моими глазами и мыслями. Распознавать этих людей.
Я не ответил вслух. Лишь сдержанно, по-пролетарски кивнул, соглашаясь.
У меня не появилось новой официальной должности в табеле о рангах. Мне не выделили пышного кабинета с секретарями, и мое казенное жалование не увеличилось ни на копейку. Но с этого дня дворцовый механизм, привыкший работать вслепую, перемалывая людей интригами, приобрел новое, весьма неприятное для многих зрение. А столичные шептуны, передавая друг другу свежие сплетни, начали с опаской оглядываться в поисках «серого немца», чья тень стала неотделима от фигуры Великого Князя.
В тысяча восемьсот двадцать втором году наш ижорский зверь обрел ровный и ритмичный пульс. Конвертерный цех больше не походил на алхимическую лабораторию сумасшедших экспериментаторов. Он превратился в механизм, бесперебойно выдающий по триста пудов высококлассной стали ежемесячно. Я стоял на дощатом помосте испытательного полигона, чувствуя подошвами сапог мелкую дрожь земли от каждого артиллерийского залпа. Осенний ветер гнал над пустырем клочья сизого порохового дыма, едко обжигающего ноздри.
В низине, окруженная земляными валами, стояла наша гордость — новенькая стальная шестифунтовка. Ее ствол, лишенный всяческих вычурных украшений и вензелей, казался хищным, аскетичным продолжением лафета. Артиллерийский расчет действовал с машинной скоростью, загоняя в казенник очередной заряд. Это был уже сорок восьмой выстрел подряд. Бронзовая пушка на месте нашей красавицы давно бы покрылась сетью предательских трещин или, что вероятнее, разлетелась бы смертоносной шрапнелью, искалечив прислугу. Обычное орудийное литье не выдерживало такого температурного шока после двадцатого испытания избыточным зарядом.
Резкий, хлесткий звук ударил по ушным перепонкам. Ствол дернулся, изрыгнув сноп огня, и плавно откатился назад. Я подошел ближе, слыша, как металл потрескивает, отдавая накопленный жар остывающему воздуху. Капли моросящего дождя с шипением испарялись на серой поверхности, не успевая даже растечься. Металл жил своей собственной жизнью, пульсируя раскаленной энергией, но сохраняя абсолютную, эталонную форму. Ни единого намека на раздутие канала ствола.