Кинокефал постоял на месте ещё с полминуты, задумчиво почесал задницу когтистой свободной лапой, развернулся и ушёл обратно в свой туннель. Он забрал с собой дрожащий свет факела, но оставил после себя густую вонь мокрой псины и стойкое, липкое ощущение, будто кто-то только что с нажимом провёл тупым лезвием прямо по моей беззащитной шее.
Несколько долгих, тягучих мгновений никто из нас не менял ритма движений. Мы продолжали играть роль идеальных механизмов по добыче камня, порода послушно крошилась под равномерными ударами, кандальные цепи ритмично звенели, а каменная пыль забивалась в глотки и ноздри. Затем Фэйа, даже не повернув головы в сторону ушедшего патрульного, коротко стукнула обухом кайла по стене два раза подряд с микроскопической паузой между ударами.
По этому сигналу реальность штрека мгновенно изменилась.
Дакай бросил кирку и поднял цепкий взгляд. Зэн прекратил молотить по камню, отступил на шаг и одним текучим движением занял позицию у изгиба коридора, откуда открывался идеальный обзор на ход с факелами. Мужик, которого я до этой секунды считал окончательно сломленным и безучастным, внезапно превратился в собранного часового.
Именно в эту минуту я впервые, на собственной шкуре и в полной мере осознал правоту тех социологов и историков, которые ещё на Земле рассуждали о природе принудительного труда. Рабская экономика неэффективна вовсе не по причине слабости или природной лени невольников. Она не работает из-за того, что каждый человек с ошейником тратит львиную долю своих сил и интеллекта на то, чтобы саботировать процесс. Раб тратит энергию на сокрытие нормального инструмента, маскировку своих истинных физических кондиций, разработку системы тайных знаков и постоянное враньё. Он держит в голове не норму дневной выработки, а график обходов патрулей, расположение слепых зон, тайники и ту единственную призрачную возможность однажды с наслаждением всадить заточку в мохнатое горло своего хозяина.
До этого момента я свято верил, что наш арсенал исчерпывается казёнными кирками, тяжёлыми кандалами, тем что у меня припасено в перстне и парой отчаянно работающих мозгов, но реальность преподнесла сюрприз. У степного гоблина Дакая имелся припрятанный нож, а Зэн спустя несколько секунд извлёк из своих лохмотьев компактный, самодельный топорик с тускло блеснувшим лезвием. Один из тихих гоблинов ловко вытащил из неприметной щели в стене тонкую, обломанную, но дьявольски острую железную пластину, подозрительно похожую на сапожный скребок. Фэйа не стала доставать оружия, зато она заняла такую позицию у входа, что гарантированно первой заметит любой отблеск факела на дальнем повороте. Даже те самые забитые гоблины, которых я списывал со счетов как раздавленный страхом биомусор, вдруг встрепенулись и начали слаженно перетаскивать мелкий камень, методично маскируя наши следы у нужного ответвления.