Я таскал камни и несколько раз проходил мимо заветного тёмного ответвления, каждый раз замедляя шаг ровно настолько, чтобы уловить из глубины короткий влажный звук, хруст хряща или мягкий шлепок разрезаемой плоти. Внутри, за изгибом, Зэн и Дакай работали с тушами быстро и почти бесшумно, со спокойной сноровкой, выдававшей, что им не впервой разделывать добычу в условиях, когда каждый лишний звук может стоить шкуры, причём в буквальном смысле. Они не пытались утащить всё сразу, понимали, как и я, что гора свежего мяса в клетях выдаст нас быстрее любого признания, быстрее, чем стукач, быстрее, чем кровь на одежде. Часть лучших кусков Дакай передавал мне при каждом проходе, и я прятал их в перстень, делая это только в самой глухой тени, прижавшись спиной к стене, когда вокруг не было ни одного лишнего взгляда, ни чужого, ни даже случайного. Остальное мясо они резали тонкими длинными полосами, отделяя от костей и жил, и каждый кусок у них был ровным и аккуратным, будто они занимались этим всю жизнь, хотя, может, и занимались, потому что откуда мне знать, чем Дакай промышлял до того, как попал в лапы к псоглавцам.
Палок в старых выработках взять было практически негде, потому что дерево здесь ценилось не меньше еды, всё, что могло гореть, кинокефалы держали под лапой и учитывали до последнего сучка. Тогда в дело пошло всё, что удалось наскрести в заброшенных штреках и боковых ходах, полосы свежеснятой шкуры, ещё влажные и гибкие, ржавые держатели для ламп, вывернутые из стен, старые железные штыри, торчавшие из кладки на поворотах, и даже пара тонких костяных распорок, которые маленький гоблин вырезал прямо из рёбер мохоеда. Получилась не вяленая кухня и уж точно не индейский пеммикан из умной книжки, которую я когда-то листал от скуки, а жалкая, кустарная, лагерная версия заготовки мяса, собранная голодными рабами в проветриваемом тоннеле с естественной тягой, где движение воздуха было заметнее всего, где сквозняк тянул из глубины к основному штреку и шевелил тонкие красные полосы, развешанные на ржавых штырях и костяных перекладинах. Но она работала, и это было главное.
Тонкие полосы тёмно-красного мяса висели рядами, постепенно темнели по краям, теряли влагу, становились плотнее и легче с каждым часом, и я проверял их при каждом проходе, трогая пальцем, принюхиваясь, стараясь понять, сохнут они или начинают портиться, потому что разницу между вяленым мясом и отравой в подземной шахте определить на глаз было не так-то просто. Без соли, без специй, без дыма, без всего того, что делает еду едой, а не просто способом обмануть смерть ещё на несколько дней. Я больше всего боялся, что мясо начнёт гнить раньше, чем мы успеем извлечь из него пользу, что тёплый сырой воздух шахты превратит нашу добычу в тухлую кашу, от которой станет только хуже, но воздух в боковом ходе оказался холодным и суховатым, камень здесь дышал иначе, чем в основных штреках, и сквозная тяга, слабая, едва ощутимая на мокрой коже, но постоянная, делала своё тихое, терпеливое дело. К вечеру первые полосы уже не блестели влажно, а подсыхали по краям, покрываясь тёмной плотной корочкой, и я позволил себе выдохнуть, хотя до настоящего облегчения было ещё далеко.