Василий Степанович встретил его на Курском вокзале. УАЗик, сто километров просёлка, два часа тряски. Артур вышел из машины у правления в три часа дня, в дублёнке, с портфелем, с двумя сумками, и оглядел деревню тем взглядом, каким оглядывают незнакомый город: с любопытством, с осторожностью, с лёгким удивлением.
Рассветово в декабре выглядело так: белое, тихое, с жёлтыми газовыми фонарями вдоль улицы, с дымком из нескольких труб (привычка стариков), с белым коровником на краю, с мишкиной антенной на крыше клуба. Маленькая деревня в Курской области. Не Москва. Совсем не Москва.
Артур стоял и смотрел. Долго. Молча. Потом повернулся ко мне (я вышел на крыльцо встречать) и сказал:
— Дорохов. Красиво.
— Красиво? — переспросил я. Рассветово называли разными словами: «маленькое», «тихое», «передовое», «образцовое». «Красивым» не называл никто.
— Красиво, — повторил Артур. — Тихо, чисто, снег. Фонари. Люди. Дым из труб. Красиво.
Артур Гургенович Мкртчян. Сорок четыре года. Двадцать лет в Москве. Рестораны, кабинеты, аэропорты, «Арагви», «Прага», «Метрополь». Человек, который знал всех и которого знали все. Человек, который за двадцать лет ни разу не был приглашён домой. И вот он стоял у крыльца сельского правления, в дублёнке, с портфелем, и говорил «красиво» про деревню, в которой семьдесят пять дворов и один магазин.
— Пойдём, — сказал я. — Познакомлю.
— С кем?
— Со всеми.
Артур стал «своим» за три часа. Рекорд, который в Рассветово не побил никто: обычно для этого требовалось минимум полгода, а чаще год. Артуру хватило трёх часов, потому что Артур обладал качеством, которое невозможно подделать и невозможно не заметить: он был настоящим.
Не в смысле «не врал» (врал, и ещё как: двадцать лет в советском снабжении приучают к определённой гибкости истины). В смысле «был собой». Не подстраивался, не менял тон, не переключался между «московским» и «деревенским» режимами. Говорил так, как говорил всегда: с лёгким акцентом, с грустными глазами, с золотыми зубами, которые сверкали при каждой улыбке.
Кузьмич. Первый контакт. Самый важный: если Кузьмич не примет, деревня не примет. Я привёл Артура к Кузьмичёвым вечером двадцать девятого. Тамара открыла дверь, увидела дублёнку, портфель и золотые зубы и на секунду растерялась. Потом Артур сказал:
— Тамара Ивановна, Дорохов мне четыре года рассказывает про ваши пироги. Я приехал из Москвы специально, чтобы проверить: правда или хвастается.
Тамара засмеялась. Тамара. Засмеялась. Женщина, которая чаще плакала, чем смеялась, засмеялась, потому что Артур сказал это так, что не засмеяться было невозможно: серьёзно, с достоинством, как человек, который действительно проделал тысячу километров ради пирогов.