Верзила же обмяк возле стены и не подавал признаков жизни. Голова его безвольно свесилась набок, из разбитого носа текла кровь, глаза закатились.
«Они и так умеют?» — успела мелькнуть в моей голове мысль, смешанная с ужасом и… восхищением?
Магия без слов. Магия без жестов. Просто воля, обращённая в силу. Именно так описывали древнюю магию в запретных свитках. Магию, которой владели только избранные.
От шока я потеряла дар речи. Только и могла, что открывать и закрывать рот, как выброшенная на берег рыба, дико — так мне казалось — вращая глазами. Мозг отказывался работать. Мысли разбежались, оставив лишь пустоту и оглушающий звон в ушах.
Грон же стоял напротив меня — в нескольких шагах, но от этого не было легче — и с усмешкой разглядывал меня голую. Медленно, методично, не пропуская ни сантиметра обнажённой кожи. Взгляд его скользил сверху вниз, задерживаясь на определённых местах дольше, чем следовало.
Правда, постепенно усмешка сползала с его лица, уступая место то ли удивлению, то ли ещё чему-то. Что-то мелькнуло в красных глазах — восхищение? Жадность? Желание? Брови приподнялись, губы приоткрылись, дыхание участилось.
А потом он изрёк, чем, наконец-то, привёл меня в чувства, заставив осознать всю степень унизительности моего положения:
— Кто бы мог подумать, что ты настолько хороша, — голос его охрип, стал ниже, гуще.
Он шумно сглотнул, и я машинально подметила, как прокатился по горлу его кадык. Крупный, резко очерченный.
— У меня аж стояк задымился, — добавил он грубо, без стеснения, и накрыл ладонью пах, словно подтверждая свои слова.
Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. От унижения. От ярости. От стыда.
— И что ты скажешь, если я перейду от слов к делу? — снова приблизился он ко мне, и каждый его шаг отдавался в моей груди тяжёлым ударом.
Когда его коготь — который, кажется, стал ещё длиннее, острее, опаснее — коснулся моей груди, я задохнулась. Он вёл им медленно, смакуя каждое мгновение, неспешно обводя сосок кругами, заставляя кожу покрыться мурашками. А потом спустился ниже, прочерчивая линию к пупку, оставляя за собой дорожку огня.
Мне стало совсем дурно. Голова закружилась, перед глазами поплыли чёрные пятна. Волчица во мне уже подвывала, скребла изнутри, просясь на волю, требуя защитить себя, разорвать этого наглеца.
И я просипела сквозь стиснутые зубы, вкладывая в слова всё презрение, на какое была способна:
— Какой же ты альфа, если ведёшь себя как тот придурок, что валяется возле стены за этой дверью?
Грон замер. На мгновение в его глазах вспыхнуло что-то опасное — ярость? Обида? Но он взял себя в руки, и лицо его снова стало насмешливым.