Он знал о моих чувствах к Александру. Он понимал, что я имею влияние на Императрицу и, возможно, связан с Потёмкиным. Панин предлагал мне негласный союз. И я, Алиса из двадцать первого века, с радостью приняла этот вызов.
Я спрятала узкий французский конверт на груди, под тугим корсетом, прямо у сердца. Умыла лицо холодной водой из кувшина и похлопала себя по щекам, вызывая румянец.
Вечером Императрица устраивала бал на природе. Там будут Потёмкин, Панин, там будут те, кто правит этим миром.
— Я дождусь тебя, мой Ледяной граф, — прошептала я своему отражению в маленьком дорожном зеркальце. В моих глазах больше не было слез. Там горел холодный, расчетливый московский огонь. — А пока… пока я покажу им, как играют в шахматы настоящие королевы.
Я откинула полог палатки и смело шагнула в сверкающую огнями, полную опасностей ночь.
Глава 31. Злобный оскал Светлейшего и лондонский джентльмен.
Возвращение двора в Петербург ознаменовало начало безумного зимнего сезона. После лесной тишины и охотничьих забав Зимний дворец вновь превратился в сверкающую, кружащуюся карусель. Балы сменялись маскарадами, театральные премьеры — зваными ужинами. Танцы до упада были здесь не просто метафорой, а физической реальностью: фрейлины стирали ноги в кровь в узких атласных туфельках, но продолжали улыбаться, кружась в бесконечных менуэтах и котильонах.
Я отбывала эту повинность с ледяным равнодушием идеальной придворной куклы.
Сидя вечером перед жарким камином в своих покоях, я безжалостно швыряла в огонь надушенные записки от поклонников. Пергамент сворачивался, чернила пузырились, и чужие признания в вечной любви превращались в серый пепел. Мне был никто не нужен. Вся эта напудренная, блестящая толпа кавалеров казалась мне картонной декорацией.
Мои мысли безраздельно принадлежали Александру Куракину. Я перечитывала его письмо, спрятанное у самого сердца, и представляла, как он идет по залам Версаля. Но порой — и это злило меня до бессильных слез — в мои мысли без спроса вторгалось совершенно другое воспоминание.
Память тела оказывалась предательски сильной. Стоило мне закрыть глаза, как я чувствовала на своей коже не тяжелые, собственнические руки Александра, а горячие, скользящие ласки Николая Строганова. В ушах звучал его смех, перед глазами вспыхивали его невероятные, изумрудные глаза. Это было какое-то наваждение! Я злилась на себя, понимая, что парижские уроки страсти молодого графа оставили во мне куда более глубокий след, чем я рассчитывала.
Мои невеселые размышления были прерваны самым бесцеремонным образом.