Сэр Джеймс Гаррис, лорд Мальмсбери, стоял у колонны, чуть в стороне от шумной толпы царедворцев. Потёмкин был прав: этот человек разительно отличался от местных вельмож. Ему было на вид около тридцати лет. Стройный, подтянутый, с безупречной осанкой. В отличие от большинства кавалеров, носивших напудренные парики, его собственные темные волосы были лишь слегка припудрены. Лицо без усов, тщательно и гладко выбрито, с тонкими, аристократичными чертами.
Но главным были его глаза. Пронзительно-серые, холодные и… бесконечно печальные. В них читался тот самый лондонский сплин и тоска человека, оказавшегося в чужой, варварской (по меркам англичан) стране.
Я сделала глубокий вдох, натянула на лицо легкую, загадочную полуулыбку и направилась прямо к нему.
— Вы кажетесь отстраненным от этого праздника жизни, милорд, — произнесла я по-французски, поравнявшись с ним. — Неужели русские балы навевают на вас тоску?
Англичанин вздрогнул от неожиданности и повернулся ко мне. В его серых глазах промелькнуло искреннее удивление — фрейлины редко подходили к иностранным дипломатам первыми.
— О нет, мадемуазель. Балы здесь великолепны, — он ответил на безукоризненном французском, слегка поклонившись. — Просто… порой блеск этого дворца ослепляет настолько, что хочется немного тишины.
— Тишина в Зимнем дворце — самая дорогая и редкая роскошь, — я раскрыла веер, грациозно обмахиваясь. — Позвольте представиться. Анна Одоевская, фрейлина Ее Величества.
— Джеймс Гаррис. Для меня огромная честь, княжна, — он скользнул по мне быстрым, оценивающим взглядом, и я заметила, как в его печальных глазах внезапно вспыхнул огонек живого мужского интереса.
Зазвучали первые аккорды котильона.
— Вы позволите, милорд? — я сама протянула ему руку, нарушая все мыслимые правила этикета. Вызов был брошен открыто.
Удивление на лице Гарриса сменилось легкой, заинтригованной улыбкой.
— С величайшим удовольствием, Анна Александровна.
Он взял мою руку. Его прикосновение было сухим, прохладным и очень уверенным. Мы вышли в центр зала.
В танце лорд Мальмсбери вел безупречно. Мы двигались в такт музыке, и между фигурами котильона беседа завязалась на удивление легко. Он не был похож на местных напыщенных вельмож — у него был острый, британский ум, тонкое чувство юмора и та самая элегантная сдержанность, за которой угадывалась глубокая натура.
— Вы удивляете меня, княжна, — тихо произнес он, когда нас свела очередная фигура танца. — Я ожидал встретить при русском дворе интриги и политику, но не ожидал встретить столь… очаровательную и смелую собеседницу.