— Вы ослепительны, князь, — тихо произнесла я, заставив себя перевести взгляд с сапфиров на лицо Голицына. — Эти дары поистине царские. Я не уверена, что заслуживаю подобной щедрости.
Я попыталась улыбнуться, изобразив кроткую благодарность, но когда я посмотрела в его глаза, моя улыбка застыла на губах.
Слова старика были полны патоки, губы кривились в подобии ласковой улыбки, но его глаза… Водянистые, блеклые, окруженные красными прожилками, они были абсолютно мертвыми. В них не было ни старческого сластолюбия, ни восхищения моей молодостью, ни даже простого человеческого тепла. Это были глаза опытного, безжалостного ростовщика, который смотрит на удачное приобретение. Они были холоднее невского льда.
В этот момент я поняла, что все истории о его трех покойных женах, скорее всего, не были преувеличением. Этот человек был монстром. Тихим, вежливым, усыпанным бриллиантами монстром, который задушит меня в этих самых соболях и даже не моргнет.
— Вы заслуживаете всего самого лучшего, Анна, — Голицын чуть наклонился вперед, опираясь обеими руками на трость. — Я человек старых правил. Я требую от своих людей, от своих управляющих, и особенно от своей семьи абсолютного порядка и… подчинения. Мои прежние супруги, упокой Господь их души, были весьма благочестивыми и кроткими женщинами. Они знали, что покорная жена живет в золоте, а строптивая… строптивая узнает, что гнев супруга может быть весьма суров.
Это была угроза. Открытая, циничная угроза, спрятанная за светским тоном. Он прекрасно знал о моей репутации, о дерзком платье, о танце с Куракиным. И он давал понять, что в его доме все мои московские амбиции и современные вольности будут выжжены каленым железом.
Холод сковал мой позвоночник, но в то же время где-то глубоко внутри начала подниматься темная, обжигающая ярость. В своей прошлой жизни я терпела самодуров-начальников, терпела хамов-клиентов, пока не открыла собственное дело. Но я никогда, ни за какие бриллианты мира не позволяла относиться к себе как к бесправной вещи.
Я медленно подошла к столику, где лежал футляр с сапфирами. Вынула колье, чувствуя тяжесть холодных камней на своих пальцах. Они были прекрасны. Холодные, мертвые камни.
— Вы весьма проницательны, Семен Петрович, — я подняла на него глаза, и теперь мой взгляд был таким же ледяным, как его. Я отбросила кротость. — Порядок — это важно. Но боюсь, болезнь действительно наложила на меня свой отпечаток. Моя кротость осталась где-то там, за гранью лихорадки. Я ценю вашу откровенность. И ваши подарки.
Я с небрежным стуком бросила бесценное колье обратно в бархатную коробку. Лакеи дружно вздрогнули, а лицо Голицына на секунду исказила гримаса злобы, сквозь которую проступил настоящий хищник.