— Я явился, потому что заиграли полонез, Анна Александровна, — его губы изогнулись в опасной полуулыбке. Он протянул мне руку, затянутую в белоснежную перчатку. — И потому что ни один мужчина в этом зале не достоин прикасаться к вам сегодня. Кроме меня.
Эта властная, не терпящая возражений наглость должна была меня возмутить. Я должна была осадить его. Но вместо этого я вложила свои пальцы в его ладонь.
Едва мы вышли в центр зала, присоединяясь к другим парам, как мир вокруг перестал существовать. Музыка, шелест платьев, завистливые взгляды — все это отошло на второй план. Остался только он. Его рука, крепко сжимающая мои пальцы, его горячая ладонь, ложащаяся мне на талию сквозь жесткий шелк платья.
Танец в восемнадцатом веке был настоящим искусством флирта. Мы сходились и расходились, кланялись и скользили по паркету, но наши взгляды были сцеплены намертво.
— Ваше платье… оно бросает вызов всем устоям этого двора, — произнес Куракин, когда фигура танца заставила нас оказаться непозволительно близко. Его дыхание обожгло мою ключицу. — Впрочем, как и вы сами.
— Вы находите его неприличным, граф? — я чуть вскинула подбородок, позволяя ему рассмотреть свою шею.
— Я нахожу его сводящим с ума, — честно ответил он, и его пальцы на моей талии сжались так сильно, что я тихо охнула. — Кто вы? Я навел справки. Прежняя Анна Одоевская не обладала ни вашей дерзостью, ни вашим ледяным спокойствием, ни вашим вкусом. Она была милой, пустой куклой. Вы же… вы — хищница, играющая в куклы.
— Быть может, лихорадка сожгла куклу и оставила только суть? — я плавно обошла его, обмахиваясь веером, и снова вернулась в его руки. — Вы ищете заговор там, где его нет, Александр. Государыня приставила вас ко мне как наставника, а не как следователя тайной канцелярии.
— Я доверяю своим инстинктам, Анна. А они кричат мне, что вы — самая опасная тайна в этом дворце. И я намерен ее разгадать.
Музыка ускорилась. Он притянул меня ближе, нарушая все правила приличия придворного танца. Наши тела почти соприкоснулись. Я чувствовала твердость его мышц, жар, исходящий от его тела, и бешеный стук его сердца, который эхом отдавался в моей груди.
— Разгадывая чужие тайны, граф, смотрите, не потеряйте собственную голову, — прошептала я, глядя прямо в его штормовые глаза.
— Если эта голова падет к вашим ногам, Одоевская, — его голос стал хриплым, глубоким, пробирающим до самых костей, — я сочту это за честь.
Танец закончился. Мы замерли в финальном поклоне. Моя грудь тяжело вздымалась от нехватки воздуха (и корсет был в этом виноват лишь наполовину). Его глаза обещали мне ад и рай одновременно.