Когда Прасковья впервые извлекла из недр гардеробной тяжелый отрез великолепного изумрудного шелка, заказанный еще прежней Анной, я поняла: это оно. Но фасон, который предлагала придворная портниха, привел меня, как дизайнера с натренированным вкусом, в тихий ужас. Миллион рюшей, банты величиной с капустный кочан и кружева, за которыми совершенно терялась фигура.
— Отрезать, — безжалостно скомандовала я, вооружившись ножницами. Портниха схватилась за сердце, а Дарья заголосила, но я была непреклонна.
В моем родном двадцать первом веке балом правила элегантность и чистота линий. Я велела убрать всю лишнюю мишуру. Оставила лишь глубокое, чувственное декольте, жесткий корсет, подчеркивающий талию до невозможных девятнадцати дюймов, и широкую, гладкую юбку на фижмах, которая струилась, как жидкий изумруд. На темном, насыщенном фоне ткани моя выбеленная кожа казалась фарфоровой, а фиалковые глаза приобрели колдовской, почти ведьминский оттенок. Никаких громоздких башен на голове — только гладко зачесанные наверх припудренные волосы, украшенные нитью бриллиантов, и пара тяжелых локонов, небрежно спадающих на длинную шею.
Минимализм. Дерзкий, вызывающий, кричащий об уверенности в себе.
Когда я шагнула в сверкающий тысячами свечей Большой тронный зал Зимнего дворца, разговоры у дверей на секунду стихли.
Я опиралась на свою трость скорее для антуража, чем от слабости. Зал ослеплял. Огромные зеркала от пола до потолка многократно отражали пламя хрустальных люстр, золото лепнины и пеструю толпу разряженных придворных. Воздух гудел от звуков настраивающихся скрипок, смеха и шелеста вееров.
— Аннет! Боже правый, ты выглядишь… — ко мне тут же подпорхнула Амалия в своем розовом облаке кружев. Она окинула меня потрясенным взглядом. — Это скандально просто! И скандально роскошно! Ни одного банта! Но глаз не отвести!
— Благодарю, душа моя, — я чуть усмехнулась, раскрывая свой черный бархатный веер. — Иногда, чтобы выделиться среди клумбы, нужно стать единственным гладким камнем.
— О, поверьте, вы скорее похожи на ядовитый плющ, Одоевская, — раздался сбоку медово-приторный, но сочащийся ядом голос.
Я медленно повернула голову. К нам приближалась девушка невероятной, но какой-то хищной красоты. Темные волосы, карие глаза, подведенные сурьмой, и платье… О, это была настоящая катастрофа из золотой парчи, красного бархата и тяжелой вышивки. То самое «неаполитанское чудо», о котором сплетничала Амалия.
Княжна Софья Ушакова. Моя главная «поклонница».
— Княжна Софья, — я присела в легком, едва уловимом реверансе, не сводя с нее насмешливого взгляда. — Рада видеть, что вы в добром здравии. И платье ваше… впечатляет. Столько золота я видела разве что на куполах Исаакиевской церкви.