Слушая ее вкрадчивые, полные пикантных подробностей рассказы о тайных рандеву, шелках и безудержной роскоши минувшей эпохи, я впервые за долгое время по-настоящему расслабилась. Графиня окружила дочь такой заботой и материнским теплом, что черная депрессия Амалии начала медленно отступать. Токсикоз утих, на щеках подруги снова заиграл здоровый румянец, и я поняла, что моя миссия здесь окончена. Оставив Амалию на надежное попечение маменьки, я выехала обратно в Петербург.
Столица встретила меня колючим декабрьским ветром и новой, совершенно неожиданной бурей в сердце.
На одном из первых же закрытых приемов в Зимнем дворце я буквально застыла на месте, едва переступив порог залы. Из толпы гвардейцев мне навстречу выступил мужчина, при виде которого всё мое тело сладко и болезненно заныло, откликаясь на предательскую память прошлых ласк.
Николай Строганов.
Он разительно изменился с нашей последней встречи в Кузьминках. Больше не было того легкомысленного, щеголеватого парижского повесы и игрока. Передо мной стоял суровый, возмужавший военный в великолепном, расшитом золотом мундире полковника драгунского полка. В его плечах появилась тяжелая, уверенная стать, а для пущей солидности Николай отрастил густые усы. Они делали его лицо невероятно мужественным, хищным и властным. Но главным оставались его глаза — изумрудные, пронзительные, в которых больше не было ленивой насмешки. Там горел опасный, голодный огонь.
Нам не нужны были слова. Один короткий, обжигающий взгляд — и все светские условности полетели к черту. Тем же вечером, запутав следы для императорских шпионов, я оказалась в огромном, погруженном в полумрак особняке Строгановых.
Это была ночь абсолютного, неистового безумия. Весть о парижском бастарде Александра Куракина сделала меня безжалостной, а долгая разлука превратила Николая в яростного зверя. Он впивался в мои губы, его новые усы кололи мою кожу, вызывая сладкую дрожь, а сильные руки полковника сжимали мое тело с такой силой, словно он пытался заживо выжечь во мне любые воспоминания о других мужчинах. Я отдавала ему всю свою злость, всю свою обиду на этот мир, царапая его спину и полностью растворяясь в его жестких, требовательных ласках. Память тела не лгала — Николай Строганов умел дарить такое наслаждение, перед которым меркли любые дворцовые интриги.
Но рассвет принес холодное и горькое протрезвление.
Наутро, когда тусклое зимнее солнце едва коснулось заиндевевших окон огромной спальни, Николай уже стоял у кровати. Он был полностью одет, застегивая серебряные пуговицы своего строгого драгунского мундира. На его лице лежала тень суровой, чисто военной решимости.