Он присел на край постели, бережно убирая растрепанную прядь с моего лба, и коснулся губами моих пальцев.
— Нам пора прощаться, Анна, — тихо, но твердо произнес он. — Мой отпуск окончен. Этим утром я уезжаю на юг, в Молдавию. Мой полк уже снялся с мест и переведен туда на зимние квартиры.
Я приподнялась на шелковых простынях, чувствуя, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия.
— В Молдавию? Так далеко? — спросила я.
Николай посмотрел на меня своими изумрудными глазами, и в них промелькнула мрачная, стальная искра.
— На южных границах неспокойно, Анна. Султан не смирился с нашими успехами, а Потёмкин жаждет окончательно закрепить за Россией новые земли. Весной, едва вскроются реки, все ожидают большую, кровопролитную войну с турками. Мне предстоит вести моих драгун в бой. Обещай, что будешь осторожна здесь, в Петербурге, пока я буду там, под пулями.
Он резко поднялся, накинул тяжелую шинель и вышел из спальни, звеня шпорами по паркету. Через минуту за окном послышался, а затем затих стук копыт его коня.
Я осталась лежать в пустой, остывающей постели, глядя на замерзшее стекло. Колеса имперской машины крутились всё быстрее, унося мужчин моей жизни на порог войны и оставляя меня одну плести интриги на шахматной доске замерзающего, безжалостного Петербурга.
Глава 54. Гатчинский плац и солдатская спешка
Особый курьер доставил послание из Гатчины глубокой ночью. Едва я развернула плотную бумагу, как в нос ударил едва уловимый аромат лаванды, смешанный со стойким запахом сырости. Письмо было написано торопливым, неровным почерком Марии Федоровны, а в нескольких местах чернила расплылись от настоящих, горьких слез. Великая княгиня слезно умоляла, заклинала меня бросить всё и немедленно приехать к нее в Гатчину — загородную резиденцию Павла, ставшую для нее настоящей ментальной тюрьмой.
Оставлять такое послание без внимания было опасно. На следующее же утро, улучив момент после доклада министров, я вошла в малый кабинет Государыни.
Екатерина II сидела за столом, просматривая донесения из южных губерний. Услышав о слезном призыве своей невестки, Императрица лишь брезгливо поморщилась, откладывая перо.
— Езжай, Аннушка, езжай, — вздохнула Государыня, и в ее синих глазах мелькнуло раздражение. — Мой сын совсем запер бедную девочку в этих своих гатчинских казармах. Изнуряет ее своими прусскими порядками. Побудь с ней, приведи в чувство. Мне нужен здоровый, крепкий внук, а не чахлое дитя, выношенное в постоянном страхе.
Получив высочайшее разрешение, я не стала терять ни минуты. Уже через час моя тяжелая дорожная карета катила по заснеженному тракту, унося меня прочь от блестящего Петербурга в суровое, военизированное королевство цесаревича.