Гатчинский замок встретил меня суровым, серым величием и пронизывающим, ледяным ветром. Здесь не было и следа праздничной роскоши Царского Села или Петергофа. Всё вокруг дышало сухой, бездушной военной дисциплиной Фридриха Великого.
Едва экипаж въехал на огромный, вымощенный камнем плац перед дворцом, как до моих ушей донеслись зычные, яростные крики. Я выглянула в окно кареты и невольно сжалась от отвращения.
На замерзшем плацу шла жестокая, изматывающая муштра. Десятки солдат и офицеров, затянутые в удушливые, тесные мундиры прусского кроя, застыли в неестественных позах, боясь даже вздохнуть. Посреди этого строя метался сам цесаревич Павел Петрович. Низенький, курносый, в треуголке, надвинутой на самые брови, он выглядел абсолютно безумным.
При малейшей ошибке солдата или неверном повороте головы офицера Павел буквально взрывался. С его губ слетал оглушительный, грязный матерный ор, совершенно не подобающий наследнику великого престола. Он подбегал к провинившимся и со всей силы колотил их тяжелой деревянной тростью по плечам, спине и холеным лицам. Офицеры стояли навытяжку, не смея закрыться от ударов, пока по их щекам струилась кровь, а Павел продолжал неистово вращать водянистыми глазами, брызгая слюной от ярости.
Я поспешно отвернулась от окна, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Этот человек однажды станет самодержцем всероссийским, и власть в руках столь неуравновешенного тирана пугала меня, Алису из двадцать первого века, сильнее любых дворцовых заговоров.
В личных покоях великой княгини царила совсем другая атмосфера — удушливая атмосфера одиночества и страха. Навстречу мне быстрыми, тяжелыми шагами вышла Мария Федоровна. Под ее просторным утренним капотом уже отчетливо угадывался округлившийся, заметно выросший живот. Будущая императрица была беременна.
Увидев меня, она издала тихий всхлип и буквально бросилась мне на шею. Ее высокие плечи дрожали от беззвучных рыданий. Она обнимала меня так крепко, словно я была ее единственной нитью, связывающей с живым миром.
— Аннет! Боже мой, Аннет, ты приехала! — шептала она, утыкаясь носом в мой меховой салоп. — Прошу тебя, умоляю, останься со мной хоть на несколько дней! Я здесь совсем одна, эти стены давят на меня, а барабанный бой по утрам сводит с ума!
Я отстранилась, мягко заглядывая в ее заплаканное, но всё еще прелестное немецкое лицо, и ласково погладила ее по руке.
— Успокойтесь, моя дорогая. Я здесь, с вами, — тихо и очень уверенно произнесла я. — Я в вашем распоряжении, Ваше Высочество. Столько, сколько вам потребуется.