— Покажите мне свое убежище, Джеймс, — я мягко улыбнулась, позволяя ему вести себя под руку. — Я хочу знать, где рождаются те самые депеши, от которых так нервничает граф Панин.
Лорд Мальмсбери с готовностью провел меня по первому этажу. Он показал свою огромную библиотеку, уставленную книгами на английском и французском, массивный рабочий стол красного дерева, заваленный картами и документами. Он даже с легкой гордостью продемонстрировал мне свою коллекцию охотничьих ружей. Джеймс был открыт, он расслабился в моем присутствии, рассказывая о политике и своих лондонских друзьях с такой легкостью, словно я была не фрейлиной чужой Императрицы, а его доверенным лицом. Потёмкин был бы в восторге.
Но чем дольше длилась эта экскурсия, чем больше он говорил о дипломатии, тем сильнее внутри меня нарастало то самое глухое, ноющее напряжение. Политика. Интриги. Версаль. Всё это неумолимо напоминало мне о Куракине и о той клетке, в которой я находилась. Мне нужно было заставить Джеймса замолчать. Мне нужно было заглушить этот голос разума.
Наша экскурсия закономерно завершилась на втором этаже, у дверей его личных покоев.
Спальня посланника была выдержана в глубоких бордовых и коричневых тонах. Огромная кровать с тяжелым балдахином, тяжелые портьеры на окнах, скрадывающие свет пасмурного петербургского дня.
Джеймс закрыл за нами дверь и повернулся ко мне. Его взгляд снова стал темным, пропитанным той самой лондонской меланхолией. Он шагнул ко мне, поднял руку, намереваясь, как и в первый раз, начать с нежных, долгих, почтительных прелюдий.
— Моя прекрасная Анна… — начал он своим бархатным шепотом.
Я не дала ему договорить.
Сбросив с себя маску светской дамы, я сделала резкий шаг вперед. Мои руки легли на лацканы его безупречного сюртука. Джеймс удивленно замер, когда я властным, не терпящим возражений жестом потянула его на себя, заставляя отступить к краю огромной кровати.
— Оставьте разговоры для кабинета министров, милорд, — прошептала я, глядя прямо в его растерянные серые глаза.
Я толкнула его в грудь. Джеймс, не ожидавший такого напора, потерял равновесие и тяжело опустился на край матраса. Прежде чем он успел опомниться, я шагнула между его разведенных колен. Мои пальцы быстро, без малейшего стеснения, расправились с его шейным платком, отбрасывая тонкий шелк на пол.
— Боже мой, Анна… — выдохнул он, когда я начала расстегивать пуговицы его жилета. Его руки инстинктивно легли на мою талию, но он не пытался перехватить инициативу. Он был парализован моей дерзостью.
Для него, воспитанного в строгих традициях, женщина-аристократка должна была быть пассивной, принимающей, скромной. Но я не была женщиной восемнадцатого века. И сейчас мне отчаянно требовалось выплеснуть всю свою фрустрацию, всю свою злость на эту золотую клетку.