Джеймс вздрогнул. Его серые, вечно печальные глаза потемнели. Он был очарован, сбит с толку и окончательно покорен. Мой флирт был подобен искусно сплетенной шелковой паутине, из которой этот блестящий дипломат уже не хотел выбираться. Весь двор перешептывался, наблюдая за нами, но мне было плевать. Я играла по-крупному.
Когда бал начал клониться к закату, я тихо, почти касаясь губами его уха, произнесла: — В этих залах слишком душно, Джеймс. И слишком много чужих ушей. Проводите меня в мои покои.
Он не задал ни единого вопроса. Лишь молча и крепко сжал мою руку, уводя из сверкающей, громыхающей толпы.
В моих апартаментах царил мягкий полумрак и тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Я отослала Прасковью еще до начала бала, поэтому мы были совершенно одни. Я не стала предлагать ему шампанское — это было бы слишком пошло, слишком по-дворцовому. Вместо этого я сама разлила по фарфоровым чашкам горячий чай с жасмином и пододвинула к нему серебряное блюдо со свежей, еще теплой французской выпечкой.
Этот контраст — после ослепительного, фальшивого бала оказаться в уютной, почти домашней тишине, пить чай и есть булочки — окончательно сломал броню лорда Мальмсбери. Он расслабился, его плечи опустились, и он смотрел на меня с таким глубоким, искренним обожанием, что у меня на секунду болезненно сжалось сердце.
— Вы — самое удивительное видение, которое я когда-либо встречал, Анна, — прошептал он, отставляя чашку.
Я подошла к нему вплотную, взяла его за руку и молча повела за собой в спальню.
Джеймс оказался именно таким любовником, каким и должен был быть истинный английский джентльмен. Он был невероятно нежен, почтителен и нетороплив. Он целовал мои руки, плечи, шею с такой бережной осторожностью, словно боялся разбить хрупкую фарфоровую статуэтку. Его ласки были медленными, пропитанными той самой лондонской меланхолией и романтическим трепетом.
Но мне не нужна была меланхолия. Нежность Джеймса оставляла слишком много места для мыслей, а думать мне было нельзя. Если бы я позволила себе расслабиться в его руках, я бы вспомнила пронзительный взгляд Александра Куракина или сумасшедший, сжигающий огонь Николая Строганова. Мне нужно было заглушить свою совесть.
И тогда я взяла дело любви в свои руки.
Я резко перевернула его на спину, заставив Джеймса издать сдавленный вздох удивления. Я не стала изображать покорную, трепещущую деву. В моих движениях проснулась дерзость и та самая дикая, первобытная страсть, которую не мог скрыть никакой придворный корсет. Я целовала его жадно, требовательно, кусая его губы, направляя его руки, диктуя свой собственный, безумный ритм.