Финал накрыл нас одновременно — мягкой, тёплой волной, — и мы замерли, обнявшись, слушая шум прибоя и биение сердец.
— Ты готова ко второму? — спросил он полушутя, когда дыхание восстановилось, и его ладонь легла на мой живот.
Я засмеялась.
— Ты серьёзно? Даниилу два месяца. Дай хоть от первого отдохнуть.
— Я подожду. — Он поцеловал меня в плечо. — Я терпеливый.
— Ты? Терпеливый? — я приподнялась на локте и заглянула ему в глаза. — Ты сказал: «Врач сказал, тебе можно» — в тот же день, когда нам разрешили.
— Это было уместно.
— Это было нахально.
— Я думал, ты ценишь мою решительность.
Мы оба засмеялись, и смех смешался с шумом моря и тихой джазовой мелодией, доносившейся из гостиной.
Утро наступило солнечное и ясное. Я проснулась первой и несколько минут лежала, просто наслаждаясь ощущением его руки на своей талии и мерным дыханием рядом. Потом встала, накинула халат и прошла в детскую. Даниил уже проснулся и гулил, разглядывая мобиль над кроваткой. Я взяла его на руки, и малыш тут же заулыбался.
— Доброе утро, мой хороший. Пойдём, посмотрим, что там папа задумал.
Папа задумал завтрак. На кухне пахло кофе и свежей выпечкой. Артём, уже одетый, стоял у стола, а перед ним лежал лист бумаги — не деловой, не контракт, а простой тетрадный лист, на котором его летящим, резким почерком было что-то написано.
— Что это? — спросила я, усаживаясь за стол с Даниилом на руках.
— Прочитай.
Я взяла лист и пробежала глазами по строкам.
«Контракт о пожизненном партнёрстве»
Пункт 1. Обязанность завтракать вместе, если оба находятся дома и не болеют.
Пункт 2. Право на поцелуй в любое время суток, независимо от занятости и местонахождения.
Пункт 3. Запрет на молчание. В случае размолвки — разговор до разрешения конфликта, даже если он займёт всю ночь.
Пункт 4. Совместное воспитание детей, включая ночные подъёмы (по очереди).
Пункт 5. Право на личное пространство, но не дальше соседней комнаты.
Я рассмеялась, читая. Внизу листа было написано:
«Впиши свои условия. Я подпишу любые. Артём».
Я подняла глаза на него. Он стоял, опершись руками о стол, и смотрел на меня с полуулыбкой — той самой, от которой когда-то у меня перехватывало дыхание в нотариальной конторе. Только теперь в этой улыбке не было ни льда, ни расчёта. Только тепло.
— Ну? — спросил он. — Будешь вносить правки?
Я взяла ручку, лежавшую рядом с листом. Поднесла её к бумаге, задержала на мгновение, а затем — резким движением — разорвала лист пополам.
Артём нахмурился.
— Это что значит?
— Это значит, — сказала я, вставая и подходя к нему, — что с меня хватит контрактов на всю жизнь. Единственное условие нашего брака отныне: мы больше никогда не расстаёмся.