Не получилось. Я по-прежнему тщедушный мальчишка и по-прежнему в санях Никифора. Сел, невольно застонав. Промерзшее тело отошло в тепле. Ноги ломило, в голове звон, губа припухла, ухо, кажется, тоже — не больно, но горит. Вспомнил оплеуху, которой наградила меня Марфа.
Она здесь же, возле саней, верещит, будто ее режут:
— Да что ж ты, изверг, делаешь-то⁈ Не отдам, сказала, мое!
— Уймись, баба! Сейчас урядник подъедет. Там на дороге убивство, грабеж, а ты еще хочешь воровство на нас повесить? На каторгу за эти побрякушки⁈ — и он вырвал из рук супруги ридикюль. — И деньги давай. Найдут у тебя, разбираться не будут, кто убил. Все нам припишут.
Марфа сунула руку за пазуху, вытащила пачку ассигнаций. Я отметил, что пачка была втрое тоньше той, что она там, на дороге, украла у женщины.
Протянув ассигнации мужу, Марфа зарыдала:
— Никифорушка, одумайся! Тут ведь на богатую жизнь, на хороший дом!
— На каторгу и баланду тюремную тут, — отрезал Никифор таким тоном, что Марфа заткнулась на полуслове.
— И еще на ад с котлами кипящими, — услышал я ехидный девчоночий голосок. — А ты, тетка Марфа, скоро и у чертей в котел не поместишься, вон какая толстая стала! Пока ехали, весь бок мне отдавила своими телесами, — и она звонко рассмеялась.
Откинул тулуп, вылез из саней. Посмотрел на спутницу. Сено рядом с женщиной стало бурым, напитавшись кровью. Ранена?
Марфа насупилась, понурив голову, и старалась не смотреть на мужа. Под глазом у нее наливался синяк. Видно, тяжело она расставалась со своей добычей, если Никифор, человек, как я понял, добрый, спокойный и, пожалуй, даже флегматичный, применил столь кардинальные меры убеждения.
Прислонившись к саням, тут же стояла девчонка, с виду лет тринадцати, может старше. Рассмотреть ее под шубой и шалью, перевязанной крест-накрест на спине, не получилось. Закутана, будто на Крайний Север собралась. Это ее голос я слышал там, на тракте. Как ее зовут? Настя? Да, Клим ее Настасьей называл.
С рукавов шубы свисали варежки, руки были чистыми, красивой формы, пальцы длинные, как у пианистки. Не крестьянские руки. Девочка лузгала семечки и с видимым удовольствием наблюдала, как отец отчитывает жену. Время от времени вставляла свои пять копеек в разговор:
— Каторжная баланда в самый раз будет, бока-то подрастрясутся, уже в сани не влезаешь, — она прыснула, а я подумал: «Бойкая девка».
— Настасья, язык-то прикуси, — пытался урезонить ее отец, но как-то не строго.
Видно, что больше для порядка сделал замечание. Похоже, Настасья веревки вьет — как из отца, так и из брата.