— Малец, глянь… Ваши санки?
Я посмотрел в ту сторону, куда он махнул рукой. Под горкой, на берегу замерзшей по краям реки, буквально метрах в трех ниже дороги, перевернутые сани с кошевкой. Лошадей рядом не было.
Снег вокруг утоптан. Чуть ниже, почти у самого берега, раскинув руки в стороны, лежал труп мужчины в крестьянской одежде. Вокруг головы алая лужа, вместо лица кровавое месиво.
— Кистенем приложили…— Никифор покачал головой. — Лихие люди, как их земля носит.
— Поди отец мальца-то? — предположил Клим, спускаясь по склону вниз, к перевернутым саням.
— Не. Барыня вон из благородных, видать, — покачал головой Никифор, — шляпки носит. Да и малец хорошо одет, не по крестьянски. Ямщик, скорее всего, нанятый.
— Батя, хитники лошадей увели, — Клим осматривал место происшествия. — Да и тут хорошо пошарились. А вон следы — видно, баба с мальцом убегали. И как их отпустили? Хитники до баб шибко голодные… Видать, поклажа богатая была, что даже догонять не стали. Бедняги…
— Да скорее мы их спугнули. Заслышали, что обоз идет, и утекли. Вон, лошадиные яблоки еще парят, остыть не успели, — Никифор махнул рукой, указывая на горку свежего лошадиного навоза.
А к перевернутым санкам, пыхтя, уже семенила Марфа. Она нагнулась, что-то подняла и сунула за пазуху.
— Пошарь хорошо, Климка, пошарь, говорю! Может что осталось и по нашу душу? Неужто все уперли? — и, доковыляв до кошевки, заглянула под нее.
— Не, тетка Марфа, тут ничего нет. Тут только бумаги какие-то остались, — ответил парень. — Батя, лови! На самокрутки сойдет.
Он бросил отцу пачку бумаг, перевязанную бечевкой, и вернулся к своим саням. Никифор глянул бумаги, покачал головой и положил рядом со мной.
— Уряднику отдам. Тут печати казенные. Мало ли, может какие важные документы. Марфа, заканчивай крахоборить, поехали. А то хитники вернутся, не отобьемся бичами-то…
«Никифор — отец Клима, а вот Марфа ему не мать — мачеха. А Настасья кто? Жена Клима или сестра?», — подумал я.
— Так, бать, обрезы ж есть, — напомнил отцу Клим.
— Береженого Бог бережет, — как-то буднично ответил Никифор. — Но, родимая, — и щелкнул бичом, погоняя лошадь.
Я потряс головой, ущипнул себя — больно, но рука по-прежнему оставалась детской. Я все еще ребенок. Лежу в санях под тулупом, от которого несет овчиной. Специфический запах, ни с чем не перепутаешь. Рядом женщина в беспамятстве, с другой стороны щенок. Он прижался ко мне вплотную, согревая. Я закрыл глаза и постарался уснуть. Может быть второй раз получится вернуться в собственное тело, когда проснусь?